Чтение онлайн

Благо, полет занял всего двое суток: спустя два дня и две ночи тихого ужаса, совершенно ничем не устранимого, наш дирижабль ткнулся в причальную мачту порта назначения.

Стало ясно, что я совершенно не боюсь скоростного лифта: именно такой доставил меня и еще троих пассажиров, спешивших оказаться на твердой земле и проигнорировавших лестницу, к нижней точке мачты.

Почти незаметно прядя заложенными ушами и подняв кверху хвост, я ступил на хтонически-сказочную землю Страны Советов.

Советская земля встретила меня восхитительной своей твердостью, замечательной прохладной погодой и весьма милой девушкой, внимательно рассматривающей меня поверх большого плаката с непонятной русской надписью.

Некоторые буквы были похожи на привычную латынь, иные — на греческие символы (например, в самой первой я уверенно опознал обозначение длины волны), вместе они не читались совершенно. «Возможно, тут написано мое имя, но по-русски,» - предположил я, и немедленно оказался прав.

– Профессор Амлетссон?
– тщательно артикулируя звуки, уточнила девушка.
– Меня направили встретить именно Вас. Будьте так любезны, проследуйте, пожалуйста, за мной.
– Британский язык встречающей был не то, чтобы неправильным, скорее, правильным излишне: на Островах так разговаривали, наверное, в середине прошлого века.

– Да, профессор Амлетссон — это я. А как Вас зовут, барышня?
– я решил быть по-возможности старомоден, в конце концов, профессор я или нет? Да и попасть в тон встречающей показалось в тот момент вполне подходящей идеей.

– Имя мне Анна!
– барышня покраснела так, как умеют только человеческие северянки, высокие, блондинистые и бледнокожие: вспыхнула ярко-алым, особенно старались щеки и скулы.
– Анна Стогова! Имею честь представлять департамент археологии!
– на самом деле, конечно, она произнесла то самое, категорически не запоминаемое Vsesojuznyi-и-так-далее, но я уже примерно понимал, что означает эта речевая конструкция.
– Буду Вашим проводником и переводчиком. Добро пожаловать в Советский Союз!

Я покивал, согласно и понятливо, и мы двинулись куда-то в сторону здания аэровокзала: собственный проводник и переводчик — это очень хорошо, это знак и символ особого отношения. Такими знаками нужно обязательно пользоваться, и не только в смысле встречного уважения: местная девушка, которая все здесь знает, наверняка поможет избежать массы неловких ситуаций, заранее предупредив об их возможности.

– Анна, могу я попросить Вас говорить несколько проще? Вы ведь, наверняка, владеете не только архбритишем, но и современным диалектом Оловянных Островов?
– мне отчего-то показалось, что девушке так будет удобнее. Мне бы, во всяком случае, было бы удобнее точно.

– Приношу Вам свои самые искренние извинения, профессор, но нам категорически воспрещается изучать новобританский, и, тем более, на нем говорить.
– Казалось, краснеть сильнее было некуда, но девушка по имени Анна как-то умудрилась.
– Простите, что разочаровала Вас! Я буду стараться!

Мне стало не по себе.

Вдруг вспомнились рассказы немногочисленных эмигрантов из России: о том, в каких жестоких и скотских условиях держат советскую молодежь, как тщательно и изобретательно контролируют контакты с любыми иностранцами… Получалось так, что я жестоко и бессмысленно подставляю свою визави, и неприятности, которыми ей грозит нарушение очевидной инструкции, совершенно не стоили совсем небольшого моего неудобства. Между тем, архаический британский — не самое страшное, что может случиться с человеком на русском Севере, и я решил терпеть.

Мы, тем временем, не только вошли в здание вокзала, но и приблизились к ряду высоких стоек. Предстоял таможенный контроль, и я направился было к ближайшему офицеру, взирающему на меня сурово и неприветливо: советская действительность во всей красе.

– Профессор, позвольте, нам надлежит проследовать в соседний зал.
– Девушка Анна отвлекла меня от тяжких дум о строгости советских обычаев и законов, и мы, свернув, пошли в сторону широких стеклянных дверей. «Зал делегаций» — было написано поверх дверей на хорошем британском. Еще там была надпись на все том же непонятном, предположительно русском, языке: она располагалась выше международно-понятной и была вдвое длиннее. «А ведь этот язык, наверное, предстоит учить…» - подумалось мне вдруг. Перспективы работы в Союзе выглядели все менее радужными.

Внутри зала мне предложили присесть в удобное кресло, стоящее у монументального стола, то ли деревянного, то ли каменного: столешницу полностью закрывала зеленая суконная скатерть, и сказать точнее было нельзя.

– Профессор, будьте любезны, предоставьте мне, пожалуйста, Ваш багажный талон. Пока Вас будет опрашивать таможенный коммандер, я получу Ваш багаж и доставлю его прямо к выходу из зала.
– Девушка посмотрела на меня очень внимательно, и добавила: - Прошу Вас не беспокоиться о переводе: коммандер отлично владеет британским языком.

Искомый талон перекочевал из моего кармана в сумочку Анны, и отправился вместе с ней куда-то внутрь аэровокзала.

Я вдруг понял, что девушка, проводник и переводчик, встретила меня по эту сторону таможни, то есть, номинально, снаружи советской территории! Получалось, что краснеющая Анна Стогова, видимо, офицер государственной полиции, офицер доверенный, обладающий серьезными полномочиями, и не в самых малых чинах!

Слегка сбивало с толку то, что Анна очень юно и свежо выглядит — но мало ли, в конце концов, по северной Европе шастает эльфийских полукровок?

Решил подумать об этом позже: в более удобной обстановке и насытив проголодавшуюся за двое суток утробу.

Кресло оказалось в меру мягким и очень удобным: что же, разрушен очередной стереотип о Советской России, любая мебель в которой должна вызывать немедленный геморрой у всякого, кто на ней сидит.

Появился морок, изображающий очень маленького гнома: не дворфа, коренастого и основательного, а именно гнома, тонкого, звонкого и большеглазого. В Северной Европе их почти не осталось, и даже население уже путало дворфов и гномов между собой, но лично я разницу знал и понимал. Небольшой поселок гномьих колонистов соседствовал с нашим семейным хутором, и с некоторыми гномьими детьми я даже водил дружбу.