Эрика
Шрифт:
— Почему я? — удивилась Адель, — чтоб ты знала, доченька, в нашей семье милый моему сердцу патриархат. И при этом я делаю все, что хочу, чтобы оставаться обаятельной и изящной женщиной до преклонных лет. Негативная информация до меня здесь не доходит, муж мой ее просеивает и правильно делает. Лишние заботы и волнения нам, женщинам, ни к чему. Это мужчин красят морщины и шрамы. Володенька сам тебе сказал, что хочет вернуться в Союз?
— Да, а я Николаю сказала, у нас еще Эдуард сидел.
Адель засмеялась.
— Значит все в порядке, Александр Павлович уже знает. Но ты ведь не только за этим пришла?
— Мам, как ты считаешь, мне не поздно родить второго ребенка?
— Вы решились, это же здорово! Ты меня очень обрадовала. Я сама прослежу за твоей беременностью. — Адель представила себе, как затопает по дому малыш, как будет заливаться колокольчиком, и улыбнулась. А Эрика продолжала:
— Представляешь, сегодня дочь меня о любви спрашивала! Молоко на губах не обсохло, а туда же.
— Ну, милая, к таким неожиданностям нужно быть всегда готовой. Ты же нам в свое время преподнесла сюрприз.
— Во–первых, мама, мне было почти восемнадцать лет. Во–вторых, на моем пути появился мужчина, в которого я влюбилась. Вот исполнится ей восемнадцать, тогда можно и говорить на эту тему. Золотая молодежь уже сейчас кружится вокруг нее, но, насколько мне известно, она еще никого не выделяет.
Адель осторожно спросила:
— А если уже есть претендент на ее руку, а ты просто не замечаешь?
— Мам, ну ладно, не пугай меня, нет у нее никого. Но в любом случае, дочь может через два года замуж выйти, и мы с мужем, молодые еще, останемся одни. Я теперь взрослая женщина и понимаю, нам с Николенькой необходимо обновление. Решаюсь родить, да? — Эрика еще раз вопросительно посмотрела на мать.
— Конечно, дочка.
— Но в свет мне уже нельзя будет выходить. Чем мне заняться в это время? Первая беременность как–то позабылась.
— Ты же неплохо рисуешь, вот и займись живописью, музыку слушай, классику. Это я тебе как доктор советую.
— А какую музыку полезно мне слушать?
— Если бы знать, кто родится, сын или дочь… Для дочери хорош Моцарт или тот же Бах. А если мальчик… — Адель задумалась. — Александру Павловичу ближе по духу Вагнер, а из русских композиторов он Прокофьева выделяет. Эрика засмеялась:
— Кто–то из великих сказал: «Если бы дочь динозавра выходила замуж, на ее свадьбе играли бы музыку Прокофьева». Что находит в ней Александр Павлович?
— Себя, наверное, энергию из этой музыки черпает. Все, Эрика, иди спать, уже полночь. Вам завтра рано вставать, сами придумали прогулку верхом. Да, передай Николаю, что мы пригласили в наше поместье жить и его тетку Мари с мужем. Она отказалась, сказала: «Нам не следует постоянно быть вместе и вспоминать лагерь. Жить нужно настоящим, а не прошлым». — И, вздохнув, Адель заметила: — Мари всегда была мудрой дамой. Ну, спокойной ночи, Эрика.
Гедеминов–старший тоже не спал. Оставив жену отдыхать, он, обложившись литературой, в которой упоминалось о его предках, где отражена их военная и гражданская карьера в разных государствах Европы и России, писал историю своего рода. Он заснул на рассвете, и ему приснился сон: ему и Эдуарду лет по девять, они стоят на тротуаре и видят: скачет кавалергардский полк. Рядом с царем отец Гедеминова на белой кобыле. Полк поравнялся с мальчиками. Маленький Александр смотрит на царя, на отца. Ему так хочется, чтобы его заметили! И отец действительно посмотрел на него. Полк стал уходить все дальше, расплываясь в тумане. И тут князь проснулся.
Сон не выходил из головы. Этот ушедший в небытие блестящий полк исчезнувшей Великой империи, отец и он сам — осколок этой империи. Он услышал топот копыт и легкое пофыркивание лошадей и подумал: «Да, сон в руку. Лошади. Молодежь собралась в горы». Он вышел на балкон. Эдуард был уже возле лошадей. Эдуард, верный спутник его жизни, свидетель его детства, юности и зрелости.
Гедеминов сел в кресло, вдыхая чистый воздух, и уже хотел было выйти в сад, чтобы сделать все свои упражнения, но услышал за спиной шорох. Это Адель вышла к нему. Сонная, в пеньюаре, обняла его со спины мягкими горячими руками, прижалась щекой к его бороде и сказала:
— Доброе утро, я нашла у себя в спальне прекрасные орхидеи. Спасибо, дорогой! Ты выспался?
— Конечно! — ответил Гедеминов, целуя ей руки. И в свою очередь спросил: — Не хочешь выйти в сад?
— Нет. Не хочу, чтобы ты видел мое помятое лицо. Я сама стараюсь не смотреть на себя утром в зеркало. Я стала такая старая!
Гедеминов улыбнулся и сказал:
— Дорогая, по–моему, ты кокетничаешь. Знаешь ведь, что больше сорока пяти тебе никто не дает.
— Конечно, но это в обед, после душа и работы массажистки. А утром все пятьдесят четыре мои. Я проснулась и думала о нас с тобой… Уйдем из жизни и никогда больше не встретимся. И мне стало так горько и одиноко! Мне хочется убежать с тобой от всех, уединиться. Но тут не убежишь! Сашка твой слуг приставил к нам. Не успеешь сделать шаг, как уже кто–нибудь стоит перед тобой: «Госпоже что–нибудь угодно?»
Гедеминов улыбнулся:
— Слуг я тебе набрал. Помнишь, Адель, я тебе в лагере, после первой брачной ночи, сказал, что очень богат и когда–нибудь слуги будут предупреждать любое твое желание?
— Помню. Но это было тогда так нереально. А помнишь, на нашей свадьбе мы были в одеждах XIX века из театрального реквизита? — вдруг развеселилась Адель.
— Конечно, помню. Ты была прекрасна! Такая сдержанная…
Адель ехидно напомнила:
— Тогда на моем платье, на спине, было огромное количество застежек. Ты так ловко справился с ними, что я поверила: правду о тебе говорят, что волочишься за каждой актрисой. Я так боялась за тебя замуж выходить.
Гедеминов улыбнулся. Адель поменяла тему. То, о чем она заговорила, занимало ее с тех пор, как она приехала.
— А вот Николай очень ревнив. Он мне жаловался, что у них много друзей, но все они навещают их ради Эрики. Ей, наверное, порядком надоела его ревность. Она решилась родить второго ребенка, чтобы Николай успокоился.
— Да, скоро Николаю будет не до ревности, — сказал муж. — Их ждут перемены. Я смотрю на их дочь и думаю, как хорошо, что я вижу тебя в шестнадцать лет… Жизнь удивительная вещь…