Чтение онлайн

— Тэбэ нэ надо голова ломат. Луби, замуж иды. А политык нэ надо.

— Я замуж не выйду никогда. Не доживу. Скоро с практики мне выходить на работу. Как с ночной смены пойду, меня ваши чеченцы зарежут.

Старик посмотрел на Эрику. Лицо его менялось. Он стал смеяться так, что она подумала: «Может, ему плохо?» и спросила:

— Что с вами, дедушка?

Старик все еще смеялся, держась за бок рукой. Наконец утер слезы, выступившие на старческих глазах и сказал:

— Ти мэна убиешь. Зачэм чичэн молодой дэвушка рэзать? Чичэн гордый. Чичэн подлэц убиват. Живы долго, красавица, — старик встал со скамьи и направился к лошади.

К Эрике подсела княжна Мари, прислонив метлу к скамейке.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровалась Эрика первой, как ее учили в приюте.

— Здравствуйте, барышня, — разглядывая девушку, сказала княжна.

— Не зовите меня барышней. Это плохое слово, — попросила Эрика.

— Почему? Вам это уже говорили?

— Я комсомолка. А барышня — пережиток прошлого, так нас в школе учили.

— Ну, хорошо. Меня зовут Мария Ивановна Володарская, а вас?

— Разве я уже взрослая? Только взрослых называют на «вы». А зовут меня… Ирина, Ирина Рен. Я уже говорила это Вам.

— Ирина — это по–русски, а по–немецки как?

— Я по паспорту Ирина Рен. И хорошо, что вы сказали, как вас зовут, а то мне не хотелось называть вас тетей.

— А сколько же вам лет, барышня?

— Двадцатого июля семнадцать исполнилось. Ко мне отец приезжал. Вот часики, он мне привез и много–много всего. У меня еще два братика есть и мачеха, ее зовут Даша, но она… Она мне не нравиться.

— А как зовут вашего отца?

— Федор, — сказала Эрика, помедлив.

— Это по–русски? А по–немецки? И маму, вы ее помните?

— Мачеха зовет его Федором. А маму я не люблю, — ответила Эрика, опережая вопрос Марии Ивановны. Но та все же спросила:

— А мама жива? Как зовут вашу маму?

— Не знаю, и знать не хочу. — На глаза Эрики навернулись слезы. Она расстроилась. «Чего это взрослые обо всем всегда спрашивают?»

— Простите меня. Я не хотела вас расстраивать, — и чтобы переменить тему, княжна Мари сказала:

— Видите ли, барышня, разрешите вас так называть, в моем кругу, где я росла, людей уважали и обращались на «вы» даже с шестилетними детьми нашего происхождения.

— Какого происхождения? — насторожилась Эрика. Она боялась, что вдруг Мария Ивановна что–то узнала о ней и ее здесь задразнят, как в школе: «Баронесса, баронесса!» Этого ей только не хватало.

— Я вас чем–нибудь обидела? Почему вы расстроились, когда я спросила о происхождении? Что отец говорит вам по этому поводу?

— Правда, ничего не говорил. А обед закончился. Мне в цех надо. До свидания, — заторопилась Эрика.

Но обеденный перерыв еще не закончился, и порывистая Эрика налетела на выходившкго из цеха Гедеминова. Она стала смущенно извиняться.

— Что вы, барышня, это я должен извиниться, — Машинально ответил Гедеминов, удивленный тем, что кто–то еще говорит голосом его супруги, и посмотрел в лицо девушке. Понял: это о ней говорила Мари. Вот она, дочь Адели! Какое поразительное сходство! «Наконец–то она нашлась!» — радостно подумал он и посмотрел на стоявшую недалеко от входа княжну Мари. Мари кивнула Гедеминову головой в знак согласия.

Эрика же решилась удовлетворить свое любопытство сейчас, боясь, что другого случая не будет. Ей очень хотелось, чтобы человек, который ей нравится, опроверг дурные слухи о себе. И она задала сразу несколько вопросов:

— А правда, что у вас кличка Князь? Вам ее в лагере дали? И это же неправда, что вы воевали на стороне белых?

— Увы, барышня, все правда, до единого слова. Водится за мной этот грех. Предки мои были то князья, то графы. И мне, как вы выразились, «кличку» по наследству передали.

— Зачем вы признались? Могли бы и обмануть. Вы и ваша жена мне так нравились, а теперь выходит, все это правда. Извините, мне в цех надо, — грустно сказала Эрика и ушла.

Гедеминов посмотрел ей вслед, повернулся к Мари и спросил:

— Это ведь дочь Адели, Эрика?.

— Да, я уверена в этом, — ответила Мари.

— И что же, ее отец жив? — Гедеминов решился наконец задать главный вопрос.

— Жив. Его Федором зовут. Но это было сказано не сразу. Она явно думала, как бы ей назвать имя отца, по–русски или по–немецки. Сказала, что мачеха Федором его называет. Но если Федор — это Фридрих…, то он женат и у него два мальчика от второго брака. Правда, о матери девочка ничего слышать не хочет. И еще она сказала, что двадцатого июля ей исполнилось семнадцать лет и отец к ней приезжал. Вам эта дата что–то говорит?

— Все верно. Как же долго мы ее искали, а она здесь, рядом.

— Потому и долго, что в ее документах все данные исказили, да так, что следов от Эрики Фонрен не осталось.

Лицо Гедеминова стало строгим, напряженным. Казалось, что он прислушивается к тому, что происходит в цехе.

«Встретятся они сейчас или нет? Или у меня есть еще время для того, чтобы подготовить жену?» — думал он. Сердце его сжалось от тревоги за Адель. Но тут Эрика прошла торопливо мимо них.

— Мне с обеда надо быть в училище, — бросила она почему–то Мари и полетела к проходной.

— Чудо как хороша! — сказала Мари, глядя ей в след, и добавила: — Приходите к нам, пока Адель будет укладывать сына спать, тогда и обсудим. Если это Эрика, а не просто похожая на Адель девушка, она, возможно, помнит, что ее бросили в детстве. От того и не хочет ничего слушать о матери.

* * *

В субботу Адель последний день работала на фабрике. А в воскресенье случилось событие, которое, на первый взгляд, совсем не касалось семьи Гедеминовых. Пошивщик обуви с цеха, немец, пошел на стадион с младшим сыном–подростком, на футбольный матч. Там он, конечно, выпил и громко выражал свои эмоции, болея за местную команду. Кто–то с третьего ряда вдруг закричал ему: «Отец! Отец!» Молодой мужчина протиснулся между людьми, мешая смотреть футбол, повторяя по–русски: «Отец! Ты не узнаешь меня?» В обществе было принято пожилых людей называть почтительно «отец». Но только не у немцев. Поэтому «отец», раздраженный, что ему мешают смотреть интересный матч, закричал: «Пошел вон! Не мешай! Какой я тебе отец?!» Мальчик же, видя волнение мужчины, моментально вспомнил, что в семье, сколько он себя помнит, всегда говорили о старшем брате, который потерялся в начале войны, когда ему было 14 лет.