Ермак. Том I
Шрифт:
Между тем в горнице продолжался свой разговор. Воевода прошел к столу и строго спросил:
– Ну, так сказывай, кто ты и зачем подослан?
– Ой, великий пан, разве невдомек, зачем я пожаловал? – маслянистыми глазами обласкал Черебринского рыжий. Он потянулся и осторожно дотронулся до плеча воеводы. Тот брезгливо отодвинулся:
– Не тяни. Сказывай.
Человек на цыпочках подошел к воеводе и зашептал:
– Боярин, я пришел от Касим-паши!
– Как смел! – вскипел воевода.
Незнакомец пожал плечами:
– Посланец я! Вельможный пан хочет есть хлеб, и я хочу. А потом, потом…
Пленник закопошился, полез в карман своего халата и, вынув оттуда кожаный мешочек, положил его на стол.
– Это все лобанчики, золотые лобанчики! – горячо зашептал он. – Берите, великий и ласковый князь! Это все ваше теперь… Касим-паша прислал…
– Почему ж это мое? – тихо, с угрозой спросил воевода. И, погасив свой гнев, повторил: – Почему же это мое?
– За услугу, пан! Совсем мало надо от боярина, совсем мало! Надо, чтобы он бросил Астрахань и увел стрельцов! Даже драки не будет, и все будет хорошо.
– Ах ты дрянь! – сжал кулак воевода.
– Ой, боже мой, да я же не все выложил! – засуетился подосланный. – Вот еще немного. – Он вытащил и положил перед воеводой второй мешочек. – Тут все золото! А после будет еще…
– Мало! – рявкнул воевода. – Клади еще!
– Больше пока нет! – согнулся в дугу подосланный. – Отпусти, боярин, еще принесу, только скажи, что все будет так, как просит мудрый Касим-паша…
Воевода схватил мешочки, развязал их и опрокинул на стол. С веселым звоном посыпались золотые лобанчики. Были тут и польские червонцы, и турецкие лиры, и бухарские тенги. Глаза рыжего заблестели…
– Ах ты вор! – загремел вдруг воевода. – Эй, люди!
Ермак мигом сорвался со скамьи и бросился в горницу. За ним протрусил подьячий.
– Гляди, казак, зри и ты, крапивное семя! – крикнул им Черебринской. Размашистым шагом он подошел к рыжему. Вид его был грозен. – Эх ты, продажная шкура, шинкарь! Думал русского человека за лобанчики взять? Ан нет, русская душа не продается! – Он ткнул ногой в побледневшего турского посланца и гаркнул: – На дыбу этого шельмеца! Пытать его! А ты, Максимка, отпиши лобанчики на государеву казну!
– Вельможный пан! – взвизгнул подосланный. Но Ермак уже сгреб его за плечи и швырнул из горницы в руки стрельцам.
3
Русский посол Мальцев продолжал томиться в неволе. Он совсем отощал, захирел, но не падал духом. Полоняник присматривался ко всему, что творилось в турецком лагере. На ранней заре турок и татар будила частая дробь барабанов. Щелкая бичами, старшины гнали их на работу. Они шли, как волы в ярме, тяжело опустив головы, и громко роптали. Вскоре раздавался стук топоров, скрип арб – тысячи ордынцев начали строить деревянную крепость. Мальцев радовался: «Коли свой городок возводят, значит Астрахань не по зубам!»
Вместе с ордынцами гоняли на самую тяжелую работу и невольников. Донские казаки-полоняне шли с песней. И песня эта щемила сердце Мальцеву. Невольники пели:
Ой, вызволи, боже, нас всех, бедных невольникоз.Из тяжелой неволи.Из беды басурманской.На ясные зори,На тихие воды,На край веселый.На мир крещеный!Не мог утерпеть Семен, подпевал и он. Голос у него слабый, скрипучий, но от песни легче становилось на душе.
Сыновья Девлет-Гирея, царевичи, облаченные в ярко-алые кафтаны, с кривыми ятаганами на поясах, в сапогах из желтого сафьяна, кроенных по-астрахански, из любопытства пришли к пленному русскому послу. Он сидел на земле, прикованный тяжелыми кедолами [24] , при появлении татар горделиво поднял голову.
– Рус, плохая твоя песня. Ты кричишь, как старый гусь на перелете! – насмешливо сказал старший царевич.
– Погоди, золотце, и тебя Касим-паша доведет, затянешь тогда перепелом!
24
Кедолы – цепи.
Братья переглянулись: нисколько не пуглив русский. И как он угадал их неприязнь к турецкому паше?
– Ты, наверное, не знаешь, кто мы? – заносчиво спросил царевич.
– Как не знать! – незлобиво ответил Мальцев. – Вижу – пришли сынки хана Девлет-Гирея. Все вижу, царевичи.
– Что же ты видишь, рус? – с насмешкой спросил самый младший царевич, тонкий станом и большеглазый.
Пленник уставился в его бараньи глаза и сокрушенно покачал головой:
– Эх, милый, твоя участь хуже моей! Красив ты, и твои братья царевичи пригожи! А что толку из того? У хана сыновей много, разошлет он вас по бекам, и будете вы ни сыты и ни голодны. Участь ваша – скитаться с места на место, как перекати-поле. В толк не возьму, зачем смелым джигитам идти за хвостом коня Касим-паши?
– Молчи, холоп! – оскалил острые мелкие зубы старший царевич и схватился за рукоять ятагана.
– Я не холоп! – с достоинством отозвался Мальцев. – Я – посол русской земли. Меня не похолопишь! Это верно – башку снимешь долой, а что в сем толку? Я вот тебя жалею: ты храбр, пригож и, как соколу, тебе надо расправить крылья, ан и нельзя!
Царевич успокоился, ему понравилась толковая речь русского, и он попросил:
– Говори еще, говори!
– Сказать-то особенно нечего. Сидишь тут, яко пес на цепи, и все думаешь. А думки вдаль глядят. Ну что, если Касим-паша возьмет Астрахань, вам легче будет, царевичи? Ой ли! Турки всех крымских татар покрепче к себе привяжут. Вот как прижмут! – Крепко сжал кулак Мальцев. – Одна вам, молодцам, дорога – в Москву. У русских найдется для вас честь и служба. Сам отец станет завидовать!
Царевичи примолкли. Старший вспомнил отцовы речи и подумал: «Русский прав, не надо добывать Итиль для хункера Селима!»
– А ты не боишься за свою голову? – спросил он вдруг у Мальцева.
– Бояться мне нечего! – твердо сказал полоняник. – Всех русских голов не срубишь. Одну срубишь, а за нее сотню спросят.
– Чего ты хочешь? – спросили царевичи.
– Меня не по чести задержали. Пусть отпустят.
Царевичи смутились: они были бессильны освободить русского посла.
На другой день Мальцева отвязали от пушки, и он мог в кедолах двигаться по невольничьему табору. Он ходил среди греков и валахов и упрашивал их: