Эртэ
Шрифт:
Он шёл к ней, тихой и покорной…Пока! Он шёл, и все чувствовали его приближение.
Боясь и презирая, они любили Его! Но любили все — же больше, чем презирали…
— О, писаки! Им бы всё взывать к низменным чувствам человека, выдавая их за высокие… — вздохнул Сергей Викторович. — Люди погрязли в понятиях секса как в грязи, путая любовь с чем-то иным. Но делать из секса культ- это уж слишком! Тоже мне революция чувств- кровавый Вилон… Приди, о приди… Ерунда полная!
Красочная книга с хитрой кошачьей рожей на обложке, летит на пол и мирно ложится рядом с хмурым бандитом Васькой. Кажется кот продолжает строить рожи Василию, словно понимая, что все его ужимки окажутся безнаказанны.
А тем временем Сергей Викторович берет с тумбочки третью книгу и тут-же вскоре с отвращением отбрасывает её от себя. Любовными романами он не увлекается. Эти книги любит Марина.
Марина! Его милая и добрая Маринка! Теперь он знает, где её искать! Знает… потому-что… потому-что-о-о-о…
Наверное, это был сон. Чудесный и прекрасный! Самые яркие сны ему снятся весной, или ближе к весне, когда кажется, что зима со снегом, метелями и морозами загостилась, и уже порядком поднадоела.
Итак: светило яркое солнце, по синему небу неторопливо плыли белоснежные облака, слегка поддувал ветерок, полный свежести и запаха первых весенних цветов. Хотелось петь, жить, любить…
— Доктор Апрель проснитесь! Доктор Апрель… доктор…
Он не хотел просыпаться. Он знал этот день. Он запечатлён в его памяти навечно. Он знает, что сейчас из-за толстого карагача появится тоненькая девичья фигурка в лёгком ситцевом сарафанчике.
Смешная мода середины восьмидесятых годов двадцатого столетия. Глупые рюши, бантики, воланы, купоны по низу сарафанов, тонкие бретели — шнурки, вырезы во всю спину, обнажающие глубокие декольте — всё это так возбуждающе знакомо и приятно…
Его Маринка была именно такой. Тонкой, хрупкой и беззащитно робкой. Её хотелось защищать. А в её огромных голубых глазах он постоянно читал вопрос. Она словно спрашивала его:
— А ты меня не обидишь?
Ах, глупая девочка конца второго тысячелетия. Маринка была наивной и трогательной в своём стремлении быть независимой, и любить до самопожертвования, граничащего с безрассудством…Говорят, нынешние девочки вовсе не такие, как их мамы. Эти девочки не видят в мужчине героя своего романа, он для них секс-машина, секс-мишень, и надо постараться лишь сделать правильный ход. И в тоже время они хотят любви, настоящей и трогательной. И порой принимают за любовь всё что угодно, но не саму любовь…
— Я не согласен! Я не хочу, что-бы мой сын был с-секс — м-мишенью. — лениво текут мысли. — Я не хочу сноху… м-м-м… амазонку! Любовь- это благо. Любовь — это великая сила, побеж-ждающая зло…
— Зло? Но оно непобедимо! Нет, нет, и ещё раз нет! Я уверяю вас вполне серьёзно…
Маленький лысый человечек машет перед самым носом доктора своими короткими ручками, затем поворачивается, и что-то кричит в безликую толпу, беснующуюся над черной пропастью. Он что-то кричит о любви и ненависти…
— Любовь жи-ва! Жи-ва! Жи-ва! — скандирует толпа в ответ.
Лысый человечек поднимает руку, и толпа замирает, словно старается уловить каждое его слово. И человечек начинает говорить быстро, отрывисто:
— Любовь между женщиной и мужчиной — это союз меча и орала, союз воды и огня, союз неба и земли, солнца и луны, дня и ночи…Вы все так думаете?
— Любви…любви больше… — ревёт обезумевшая толпа.
— О, глупцы! — вздыхает мужчина, но тут-же кричит в толпу:- Как существует любовь, так существует и ненависть…
— Любви больше! — ревёт толпа. — Даёщь любовь…
— Толпа безумцев! — презрительно бросает мужчина. — Что с толпы взять…
— Любви… — скандирует толпа.
— И она перерастает в ненависть…как ненависть в безумную любовь. — вздыхает мужчина, отворачиваясь от безликой массы людей и уходя в темноту. Он тихо бормочет:
— Начало третьего тысячелетия так изменчиво и непонятно. Это вам, мой милый, не двадцатый век, когда пообещай одним хлебом накормить всех желающих и тебе поверят, что ты долгожданный освободитель. Э-э нет, батенька, я умываю руки. Революцию в третьем тысячелетии пусть дураки делают, а мне и так спокойно. Сейчас кипяточку раздобуду, да чаёк попью. Эй, солдатик, где ты родной…
Темнота поглощает маленького человечка, с жадностью, с наслаждением, с чваканьем, словно взахлёб. Она похожа на огромную космическую дыру в которой может исчезнуть всё что угодно, от маленького слабого человека, вплоть до огромного куска материка, или страны. Р-раз, и нет страны! В считанные секунды…
— Закончим эту дисскусию тем, чем она закончилась! — звучит металлический холодный голос, резкий и неприятный.
Он врывается в затуманенное сонное сознание, и доктор с удивлением думает:
— А что здесь такого. Почему бы не подисскусировать? Интересно, куда ушёл маленький человечек. Он, интересная личность. Напоминает кого — то очень знакомого…
Начинает болеть голова, нудно и противно. Словно через какую-то призму доктор видит перед собой двоих. Высокую женщину, и толстяка, с круглым, как воздушный шар,
животом и луноподобным лицом, на котором нелепыми и смешными кажутся длинные рыжие усы. Усы топорщатся как у таракана, и немного подрагивают, а мужчина, поглаживает их руками, словно успокаивает.
— Вы, доктор, вполне подходите на нашу кандидатуру! — льстиво произносит толстяк, и усы его победно топорщатся вверх. Он складывает на груди короткие толстые ручки и умильно смотрит на доктора.
— Ты будешь хранителем любви? — женщина похлопывает ярко-красной перчаткой о ладонь своей ухоженной руки и прищурившись, оценивающе и довольно бесцеремонно, вглядывается в лицо доктора.
Она ждёт вопроса, или ответа на свой вопрос?
— Ну-с-с? — рыжие усы тоже явно ждут ответа.
— М-м-м… — мысль сонная и тяжелая отказывается двигаться. Застряла проклятая посреди извилины, и ни туда, и ни сюда…Надо успокоиться. Вернее проснуться.