Эртэ
Шрифт:
Итак, пусть будет славен последний путь потомка человека… И плодотворен!
Слава, слава…слава…
Как смешна эта высокопарная речь. Смешна и нелепа! Как и тот визгливый женский голос, что возмущался насчёт лягушачьей кожи. А сейчас женщина требует освободить человека, вывести его из сна и заставить показать налицо свои успехи… Какие успехи могут быть у трупа? Он труп! Он уже умер! Без сомнения умер. И человек в черном элегантном костюме это прекрасно знает и понимает. Но он блефует и оттого гнёт свою линию. Зачем? Ради Марины?
Но кажется, труп всего лишь спит, и всё слышит. А если бы получилась первая попытка Возрождения? Спасибо девице и Бармалею за их халатность. Значит ли это, что вторая попытка была чревата более серьёзными изменениями, когда в мозгу что-то происходит бесповоротное и мощное по силе. Как и сейчас он быстро работает, беспрестанно и бесперебойно прокручивая ситуацию. И это не в полную силу! Все эти странные щелчки и потрескивания утомляют. А ещё этот назойливый женский голос. Он спорит с мужчиной в черном костюме. До хрипоты, до изнеможения, до визга. А впрочем, не настолько этот голос и неприятен. В нем что-то изменилось. Интонация? Возможно. Он словно доносится издалека, и в тоже время кажется, что совсем рядом… Его тембр, его тихая монотонность сродни стихотворению о любви. Этой вечной темы любви!
…-я видела Вас сегодня, доктор Апрель! Мы едва не столкнулись с вами. Я отвлеклась на минутку, обратив внимание на расписание посещения больных детского отделения. Когда-то, здесь будет лежать на обследовании мой сын…
Вы его не видели, он убежал в гардероб всего лишь секундой раньше… Вы прошли мимо, даже не взглянув на меня, даже не узнав… Я обернулась Вам вслед. Вы шли, сосредоточенно глядя себе под ноги. Едва-ли Вы изучали паркет пола. Едва-ли Вам надо было прятать взгляд ваших дивных голубых глаз от больных, или случайных посетителей. Шёл третий час дня, и в отделении, куда Вы шли, был уже тихий час…Случайные посетители были только мы: я и мой сын. Но он убежал, и в огромном зале вестибюля нас стало трое: охранник за столом, я и вы, что медленно, но верно удалялись от меня.
О, если бы Вы знали, как рвалось моё сердце вслед за Вами, как оно трепетало давно забытой болью, как билось в унисон вашим шагам, гулко раздававшимся в пустом зале вестибюля… Но Вы ушли, так и не оглянувшись ни разу на ту, что жадно смотрела вам вслед.
Как странно, неужели я не была похожа на ту женщину, что должна была привлечь ваше внимание? Ведь я вновь была одета в темно-синее одеяние, которое так невероятно шло мне, и которое так чудесно оттеняло мои темные волосы, ниспадающие на плечи роскошными густыми локонами. Вы её не заметили, ту женщину! Или не захотели заметить! Лишь охранник, что смотрел на посетительницу, довольно щурил свои маленькие глазки, да улыбался тонкими злыми губами. От него веяло чем-то неприятным и даже, по всей видимости, страшным…
Подбежал мой сын, и, торопясь, я схватила его за руку. Мы ушли…
Нам пора было уходить! Моё время защиты истекало, и охранник уже плотоядно облизывал свои тонкие злые губы…
Я знаю! Минутой позже, ты просто случайно подошёл к окну той палаты, куда тебя вызвали осмотреть больного. Я просто случайно оглянулась, словно повинуясь какому-то странному призыву. Мы были уже почти у самой калитки ворот. Сын убежал вперёд, и я не посмела удерживать его. Он очень живой и подвижный мальчик… Он не похож ни на кого, как ни странно…
Прости, но я даже не посмела махнуть тебе рукой. Мы уезжали на такси. А ты всё стоял у окна, мой милый доктор, который едва ли смог вспомнить закутанную в темно-синие меха женщину, с которой едва не столкнулся в вестибюле, и которую едва ли мог узнать при встрече…
На улице не шёл снег. И следы женщины и её сына, а также следы автомобиля, на котором они уехали, никто не забрасывал снегом. Снежная буря не разыгралась в тот день. Было тихо и пустынно на улице, словно все вымерли после всех этих долгих новогодних праздников. Было очень тихо…словно это было затишье перед самой настоящей снежной бурей.
Простите меня доктор. Простите…Простите за то, что я не посмела вам напомнить о себе… напомнить о сыне… простите меня…
— Простите меня…доктор…простите… но вам пора проснуться…
Кто-то трясёт доктора за рукав и давит на плечо, стараясь видимо раскачать его, что-бы столкнуть с кровати. Неужели…неужели это та женщина, письмо которой он читал только что… Вернее читала она… Но голосом Эртэ…
Эртэ? Как могла ты скрывать нашего… Нашего… Кто это? Что это? Что за обжигающая холодом купель вечно преследует его…
— Простите доктор, простите, но Долина Вечных снов оказывает своё действие…
— Ха! Холодный душ прямо в постель вместо горячего кофэ-э-э! Заметьте, весьма неприятная штука, доложу я вам. Кто не пробовал, советую испытать. Метод этого пробуждения весьма эффективный, и довольно действенный! Могу проиллюстрировать…
Бр-р-р! А это ещё кто? Опять Енот со своей отвратительной улыбочкой. А рядом… Опять мутится сознание! О-о-о-о…Что это за размытое движущееся пятно? Оно наезжает…наезжает…
— Паршивец! Ты о чем думал, когда внедрялся в систему подключения? А если передозировка заблокирует все подходы к человеческому мозгу, как вчера, что тогда будет? Ты думал о себе, или о пациенте? Его мозг как бушующее пламя, даже пробки выбило из сети…
— Ну виноват, виноват, исправлюсь! И готов покаяться, даже перед хозяином, что я этого не хотел… — заныло размытое существо голосом противным и знакомым.
Неужто это Бармалей, а не Енот?
— Сейчас мы промоем ему желудок, и порядочек…
— Ты с ума с-сошёл? — зашипел под ухом голос ещё более знакомый. — А ну убери шланг…
— Ему следует промыть желудок! — упрямо повторил противный кошачий голос. — Придет сразу в чувство… Так всегда делают. Я знаю! Сделаем клизмочку…
— Убери… — в женском голосе уже слышны визгливые нотки.
— Не уберу. Уж лучше тогда выльем ведро воды на него сразу. Я что, зря надрывался, тащил? Отойди в сторонку, что-бы тебя, меланхольную, не забрызгать… Итак, р-раз…
— Не надо! — открыл глаза доктор быстро и резко, чем даже испугал Алёну, девицу толстенькую и рыжеволосую, в белом медицинском халате, что склонилась над ним…