Чтение онлайн

Опаздывают?

В гостинице стояла мертвая тишина. Лишь громко тикали в углу напольные часы: золоченые усы стрелок показывали четверть восьмого. Зловещая, угнетающая тень крылась в этой странной тишине. Когда рождается ребенок, а тем более — сын, продолжатель рода! — это всегда радость. В доме царит веселый кавардак, суетятся женщины, наверху орет новорожденный, мужчины поднимают тост за тостом, хлопая счастливого отца по спине, — одним словом, праздник! А тут…

Все ли в порядке с малышом? С роженицей?

Напрямую спросить об этом Освальд постеснялся. Каждую минуту собираясь встать, чтобы начать готовить вещи к отъезду, он, сам не зная почему, продолжал сидеть за столом, без аппетита жуя кусочек лососины. Троствейк словно забыл о нем, все чаще с нескрываемым раздражением поглядывая то на часы, то на входную дверь. Почему хозяин так взволнован? Ну, опаздывают гости…

Троствейк судорожно осушил кубок. Вновь налил — доверху.

Рука счастливого отца дрожала.

— Вы пейте, угощайтесь! — хозяин вдруг очнулся. Впрочем, нарочитая бодрость тона не обманула бы и самого последнего простака. Приглашая следовать его примеру, Троствейк вновь припал к кубку, проливая алые капли на кафтан. Забыв утереться, вскочил на ноги, забегал из угла в угол. От часов — к двери. Не человек — маятник. «Интересно, а на какие доходы живет наш папашка? Барыш с пустой гостиницы — дай Бог вообще свести концы с концами… Ах, да, здесь же все даром! Тогда зачем ему вообще «Приют добродетели»? Для развлечения?» Тем временем предмет размышлений Освальда толкнул дверь и выбежал наружу. В свете фонаря над входом можно было разглядеть, как гере Троствейк что-то возбужденно втолковывает закутанному в шаль мальчишке, а тот кивает в ответ. Потом хозяин гостиницы сунул мальчишке… монетку? конечно, что же еще!.. — махнул рукой в сторону центра города, и малец припустил со всех ног в указанном направлении.

Вернувшись, всегда улыбчивый, а сейчас мрачней тучи, счастливый отец вновь принялся мерить шагами помещение. Часы монотонно тикали, ожидание тянулось мокрой вожжой; Освальд глотнул вина и совсем было собрался уйти, когда гере Троствейк взвизгнул:

— Это безобразие! Я буду жаловаться! Я член городского совета, я этого так не оставлю! Вы представляете?! Посыльный отправился в магистрат еще ночью, едва у Оттилии начались схватки! А служащего до сих пор нет!

— Конечно, безобразие. Я вас отлично понимаю, — на всякий случай поспешил согласиться Освальд, туго соображая, почему при схватках у роженицы надо отправлять посыльного не к повитухе, а в магистрат.

— Это больше, чем нерасторопность! Это преступление! Если мой сын умрет, я добьюсь, чтобы негодяя не просто высекли плетьми! Его уволят! Без выходного пособия! И больше никто, никогда, ни за что не возьмет этого убийцу…

С грохотом распахнулась входная дверь. Дернулось в испуге, едва не погаснув, пламя оплывших свечей. В облаке морозного пара с улицы буквально влетел человек: без шапки, плащ бьется по ветру. Волосы смерзлись сосульками, лицо пунцовое от быстрого бега, изо рта с шумом вырывается тяжелое дыхание загнанного зверя. На груди посыльного болталась бляха служащего магистрата, а в руках он судорожно сжимал плоскую кожаную суму.

— Где вас черти носили, Паннекук?! — в вопле Троствейка, несмотря на ярость, слышалось явное облегчение. — Где вы шлялись целый день?!

— С-с-сегодня н-н-не моя оч-ч-чередь! — с трудом прохрипел служащий, пытаясь отдышаться. — К вам отп-п-п-равился Олле. Олле кх- кх- кх- Колтхоф!

— Потом расскажете! — сменил гнев на милость содержатель «Приюта добродетели». — Время не ждет. Грамота, надеюсь, при вас?

— Д-д-д-да…

— Давайте ее скорее сюда! Вот свечи, цветной воск…

Он помог Паннекуку извлечь из сумы свернутый в трубку пергамент со шнурком и коробочку с печатью. Укрепив грамоту на заблаговременно вбитом гвозде, схватил блюдце из бронзы, где лежал комочек воска, и вместе со служащим принялся разогревать воск над пламенем свечи.

— Олле спешил к в-в-вам, но поскользнулся и сломал ногу. Г-г-головой ударился. Пока его нашли, отнесли к лекарю, п-п-пока он оч-ч-нулся, п-п-пока послали в магистрат, а от-т-туда — за мной… Я сп-п-пешил, как мог, гере Троствейк! Я… — бормотал Паннекук.

— Ладно, ладно, я не в обиде. Вы успели, вы торопились… Но поймите и меня! Я весь извелся! Целый день! С самого утра мой сын между жизнью и смертью… гости боятся зайти, поздравить!..

— Я вас чудесно понимаю, гере Троствейк…

В отличие от понятливого служащего, Освальд сидел дурак дураком. Умом они тронулись, эти двое? Или прямо сейчас, на глазах свидетеля, готовятся провести сатанинский обряд?! Правда, помимо свечей, воска и идиотской грамоты для вызова дьявола, как говорят сведущие люди, требуются кровавые жертвы, оскверненное распятие…

— Ф-фух, растаял. Давайте!

Троствейк, держа щипцами блюдце с жидким воском, на цыпочках подбежал к грамоте, расправил пергамент свободной рукой, а служащий магистрата извлек из футляра печать. Серебряной лопаточкой зачерпнул воска, ловко шлепнул горячую лепешку в нижний правый угол грамоты. Со стуком припечатал. Облегченно выдохнул. И сразу, словно в ответ, со второго этажа донесся требовательный крик.

Младенец хотел есть.

И завертелось! Воистину счастливый отец тащил слабо сопротивлявшегося Паннекука за стол, посыльный стеснительно отказывался, выпил кубок, выпил два и откланялся, насвистывая, как хозяин ни упрашивал остаться. Потом Троствейк умчался наверх — проведать жену с ребенком. Но только ван дер Гроот собрался, воспользовавшись отсутствием почтенного родителя, уединиться наконец в своей комнате — как гере Троствейк вернулся.

Освальд встал навстречу:

— Не сочтите праздным любопытством… я хотел бы спросить вас…

— Все, что угодно! — хозяин гостиницы лучился счастьем, как печка — жаром.

— В чем причины вашего волнения? Я же видел, вы просто места себе не находили. И так обрадовались, когда пришел служащий…

— Но он должен был прийти! Обязан! До полуночи. А на дворе стемнело, восьмой час… — в голосе Троствейка звенело искреннее недоумение: как можно не понимать таких простых вещей? Даже ребенку ясно…

— А грамота? Зачем она?

— Зачем?! Как это зачем? — на миг Освальду показалось, что собеседника хватит удар. — Это же пансион! От магистрата. Пансион моему сыну, до полного совершеннолетия!

— Но к чему такая спешка? Зашел бы служащий завтра, занес пансион… Что бы изменилось?

— Вы с ума сошли! — лицо хозяина гостиницы пошло багровыми пятнами. — Завтра? Как ребенок дожил бы до завтра без пансиона?!

— Что вы городите, почтенный гере? И какой же вашему сыну причитается пансион, если без него он жить не может?!