Факел
Шрифт:
– Не знаю, ничего не знаю…
– Я думаю, так лучше будет.
– Чем как?
– Чем в Дом матери и ребенка,
– Не отдам. Ползать по полу буду, а не отдам.
– За самим глаз нужен. Тяжело вам.
Павел закурил, вперил взгляд в угол. Потом тряхнул головой. Посоветовал:
– Ложитесь, Валя, потом поговорим.
Валя встала, поправила волосы, подошла к кроватке, в которой посапывала Леночка. Открыла полог. «Спит, крошка, и ничего не знает, что творится в сердцах людей, которые с нею рядом», - подумала она и, закрыв полог, тихонько ушла в другую комнату.
А Павел решал, всю ночь до рассвета решал, как быть. И ничего другого не смог надумать, как оставить Леночку при себе. Об этом он и сказал наутро Вале. Она согласилась, но попросила разрешения хотя бы раза два в неделю бывать у Павла, чтобы помогать ему.
Так началась жизнь вдовца Павла Мальцева - одинокая, безрадостная, горькая. Оставаясь вечерами сам с собой, он много раздумывал о своей судьбе. Неужели он и в самом деле виноват, чтобы так жестоко обошлись с ним? Он честно служил. Не из-за славы пошел воевать без ног. Требовало сердце. Родине тогда было очень трудно. А Родина - это он, это - ты, это - все мы. Да разве можно было сидеть сложа руки и смотреть, как воюют другие?…
Павел решил обо всем, о чем он думал, написать в область. Писал он, мучительно подбирая слова. Отправил письмо и долго ждал ответа. Наконец ответ пришел. Распечатывал конверт дрожащими руками. Быстро пробежал текст. Не поверил. Еще раз прочитал - нет, правильно понял: все оставить без последствий - с маленькой пенсией, без орденов, с воинским званием гвардии капитана в отставке. «Вот и все», - сказал он вслух и разорвал письмо. Белые лепестки упали к протезам.
Павел взял костыль, вышел на улицу. «Вот и все», - снова сказал он себе и зашагал к пивной - в мрачный, прокуренный подвал…
Мальцев стал частым посетителем пивнушки, в которой толкались одни и те же опухшие от перепоя люди, справедливо и несправедливо выброшенные за борт жизни, всякого рода неудачники, безвольные и опустившиеся. Они бурно обсуждали свою жизнь, шумели и плакали, смеялись и обнимались.
Павел садился поближе к стойке буфетчицы тети Паши, брал кружку пенистого пива, украдкой открывал под столом четвертинку и выливал водку в пиво. Пил ерш крупными глотками, вытирал губы рукавом поношенного кителя и, повеселев, обводил подвал взглядом. К Павлу тотчас подсаживались дружки, которых он раньше и знать не знал, хвалили его за храбрость… Выбирался из подвала пьяный. Дружки, разумеется, оставляли его, и он еле добирался до дому.
Однажды среди дружков Павла оказался Михаил Викторович Курносов. Подсел он к Мальцеву шумно, с анекдотиком про то, как черти трудились в аду. Широкоплечий, плотный, с смеющимися голубыми глазами, он сразу привлек внимание обитателей пивной.
– Тетя Паша!
– крикнул Павел.
– Еще по кружечке на брата!
Тетя Паша нацедила пива, поставила кружки на стол.
– Может быть, хватит?
– для приличия сказала она Павлу и чинно стала за стойку.
Павел пододвинул кружку новому знакомому:
– Пей, братишка, да вспоминай добрым словом Пашку Мальцева-евпаторийского.
Курносов поднял кружку со словами:
– Выпьем за его величество Павла-евпаторийского.
– Выпьем!
Выпили. Закусили воблой. Закурили. Посидели. Павел, посмотрев на Михаила Викторовича, как бы между прочим спросил:
– Откуда ты? Что-то впервой вижу…
– Наконец-то. Я думал сразу спросишь: кто, мол, такой в мою компанию затесался?
– А ты это здорово про чертей-то в аду загнул. Смешно.
– Павел помолчал и снова с вопросом: - Так скажи все же, кто ты будешь?
– Вгляделся внимательно, заволновался: - Постой, постой. Что-то знакомое в тебе есть. Не Михаил Викторович Курносов?
Собеседник улыбнулся:
– Он самый. Во весь рост, при всех положительных качествах и недостатках.
– Известнейший летчик! Дай я тебя поцелую, дорогой мой Михаил Викторович!
– растрогался Павел.
– Так вот ты какой, Михайло Курносов. А я-то гляжу - будто видел где-то этого человека. Догадался - на портретах видел. Молился на тебя, когда мальчишкой был. Думал - вот с кого надо брать пример. На Север, в пургу, в мороз не побоялся на драндулете летать. Снял со льдины бедствующих людей… Какими судьбами к нам?
– немного утихнув, спросил Павел.
– Длинная история, - отмахнулся Михаил Викторович.
– Давай рассчитаемся да пойдем на воздух. Сколько с нас?
– спросил Курносов тетю Пашу.
– Не с вас, а с Павла Сергеевича, - ответила она и кинула на стол счет.
Курносов расплатился, взял за локоть Павла:
– Пошли, друг.
Присели на камнях на берегу моря. В воздухе - тишина. Море не шелохнется. Любуясь его голубизной, закурили.
– Какими же судьбами к нам?
– нарушив молчание, повторил срой вопрос Павел.
Михаил Викторович сдунул с папиросы пепел.
– Я отдыхал в Ялте, в санатории Министерства обороны. Познакомился там с одним человеком, летчик с Дальнего Востока. Он и рассказал о тебе. А я, может, слыхал, пописываю немного. Вот и заглянул, чтобы посмотреть на тебя.
– И каким же ты меня нашел?
– спросил Павел, насторожившись.
– Откровенно?
– Как летчик летчику.
– Не ожидал, что увижу таким.
– То есть?
– Вот таким… опустившимся, замурзанным, я бы сказал, от всего отрешенным.
– Неужели я так низко?…
– Очень. Даже трудно представить.
– Такова жизнь, любезнейший Михаил Викторович.
– Ерунда! Мне тот дальневосточник говорил, что Павел Мальцев не может пойти по наклонной. Я, говорит, видел его в самое отчаянное время, и он выглядел героем. А сейчас вот…
– Кто же такой?
– Дмитрий Соловьев. Подполковник, командир авиационного полка.
– Шплинт?! Неужели? И не показался, Шплинт, постеснялся увидеть меня таким.
– Зря ты так. Собирался вместе со мной, но его срочно отозвали. Вылетел самолетом.