Чтение онлайн

Смотреть в глаза старому наставнику Эш уже не мог.

— А какой смысл? Болезнь наступает, и срок мой, похоже, недолог. Ты знаешь, как было с моим отцом и с его отцом. Они оба ослепли, а дальше все пошло быстро к концу.

Ошо уже не улыбался.

— Этого я и боялся. — Он тяжело вздохнул. — Хотя и надеялся на лучшее. Мне очень жаль, Эш. Ты — настоящий друг, а таких осталось мало.

Во дворе запела лазурная птичка. Смущенный нетипичным для старого генерала проявлением эмоций, Эш отвернулся к окну.

В молодости Ошо никогда не был таким откровенным и ничего подобного себе бы не позволил — тот Ошо, каким он знал его на родине, был воспитан рошуном и выдержал испытание, из которого лишь немногие выходили живыми. Тот Ошо ушел из прежнего ордена, когда они встали на сторону богатых и всемогущих. Тот Ошо стал солдатом, дрался у Хакка и Агаса и даже выжил, чтобы с честью сражаться потом в долгой войне против богатых и всемогущих. Тот Ошо снискал себе славу и возглавил обреченную уже Народную армию. Представить себе, чтобы генерал так открыто печалился из-за судьбы товарища, было невозможно. Тем более потом, когда он увел их в ссылку, единственный генерал, сумевший вытащить своих людей из гибельной западни, в которой окончательно погибла Народная Революция.

В те дни Ошо был другим. Сухощавым, сильным, твердым. Только его крепкая рука и удержала их вместе во время долгого перехода в Мидерес, когда многие — да что там, большинство, — включая убитого горем Эша, желали только смерти — после поражения и потери любимых и близких. Когда же они добрались наконец до Мидереса и другие беженцы ушли служить наемниками, именно Ошо предложил и проложил иной, куда более рискованный путь. Путь рошанов.

И вот — иссохший старик на рассохшемся стуле, скрипящем при каждом неловком движении неуклюжего тела. Старик, увидевший конец и позволивший себе открыть сердце, чтобы излить сочувствие и сожаление.

Из окна высокой башни Эш видел рощицу деревьев мали в центре двора. На ветке одного из них и сидела певчая лазурная птичка, небесно-голубой хохолок которой ясно выделялся на фоне бронзовых листьев.

— Кого печалит уход, того печалит жизнь, — усмехнулся Эш.

— Знаю. — Генерал качнул головой.

Какое-то время они молча сидели в потоке солнечного света, в неторопливом кружении пылинок, два ветерана, слушающие короткую, бодрую песенку летней птахи. Призывает друга, подумал Эш. А тот уже не слышит.

— Мне бы только хотелось... — пробормотал наконец Ошо, но голос его дрогнул, и невысказанные слова как будто повисли в воздухе.

— Увидеть еще раз Алмазные горы, — закончил за него Эш цитатой из старинной поэмы. — И к милым прижаться губам.

— Да.

— Знаю, дружище.

С объявлением вендетты и отъездом трех рошунов жизнь в монастыре перешла в другое русло и будто обрела вдруг новый смысл, отсутствие которого замедляло ее прежнее течение. Даже братья постарше, предпочитавшие проводить больше времени на своих крохотных наделах, вытащили, образно выражаясь, заржавевшие клинки. Разговоры велись серьезным тоном, а смех звучал все реже.

Не затронули новые настроения разве что учеников. Большинство их просто не сознавали всей серьезности ситуации; к тому же при напряженном графике сил и времени хватало только на повседневные заботы.

Нико никогда не отличался умением заводить друзей; в этом смысле мало что изменилось и на новом месте, уединенном, отрезанном от мира. Постоянное нахождение в компании сверстников нередко утомляло его до такой степени, что он просто уходил в себя. Кто-то принимал такую отчужденность за надменность.

В прошлом замкнутость и молчаливость частенько приносили ему всевозможные проблемы, но здесь они же сработали в противоположном направлении. Другие ученики отнеслись к нему с симпатией и общались легко, на равных. Вместе с тем они чувствовали в новичке отстраненность и, узнав его получше, принимали ее не за высокомерие и заносчивость, а просто за желание быть одному. Уважая это желание, они нередко лишали Нико тех мгновений проявления подлинного товарищества, что объединяли и скрепляли всю группу. Порой доходило до того, что он, даже и жаждая их компании, не находил сил или возможностей, чтобы перебросить мостик через трещину, отделившую его от остальных.

Вот почему он так удивился, открыв в один прекрасный день, что в подобном положении оказался и еще один ученик, причем не кто иной, как Алеас.

Алеас нравился всем, но он был учеником Барахи, которого все же и презирали. Другой причиной было поведение самого Алеаса, от природы скромного и при этом обладающего блестящими способностями. Его сверстников это смущало. Сочетание несомненного таланта и скромности наводило на мысль, что Алеас в каком-то отношении выше их, а они, следовательно, ниже. На таких отношениях настоящую дружбу построить трудно.

Сходное во многом положение обоих как чужаков — пусть и не в полном смысле слова — неизбежно влекло Алеаса и Нико друг к другу. Но объединяло их не только это. Иногда они смеялись над чем-то, что казалось смешным лишь им двоим. Иногда один поддерживал другого в горячем споре. И часто они становились парой во время занятий, когда других вариантов просто не оставалось. И все же дистанция между ними сохранялась — Нико немного смущала и отпугивала уверенность выходца из Империи, тогда как Алеаса сдерживало нежелание Барахи видеть их вместе.

Монастырская жизнь оказалась совсем не такой, какой виделась Нико раньше, хотя, надо заметить, ясного представления о ней у него никогда и не было. Впрочем, какие бы смутные картины загадочного места, где людей учат убивать, ни рождало воображение, они не имели ничего общего с действительностью.

Каждый день он рубил воздух на учебной площадке, колол и душил набитую соломой куклу, скрывался от воображаемых врагов и осыпал стрелами далекие мишени. Стараясь делать все наилучшим образом, поддерживать репутацию, справляться с повседневными трудностями, юноша редко задумывался о том, как эти действия соотносятся с реальной жизнью и куда ведет путь, на который он ступил. А между тем его учили переходить некий порог — бездумно и не колеблясь. Учили с тем, чтобы однажды, когда потребуется, он смог хладнокровно убить человека.