Чтение онлайн

— Какие права?

— На королевскую кровь.

— На королевскую? Так вы…

— Я сводная сестра короля, Жанна.

— Людовика Тринадцатого?

— Да. Какого же еще? Перед смертью дед отдал мне переписку Генриха Четвертого с моей матерью.

— Почему не раньше?

— Он не принял его отступничества от своей партии и не хотел, чтобы и я поступила так же. К сожалению, мне тоже пришлось пожертвовать верой и перейти в католичество.

– «Париж стоит мессы», ваша светлость.

— Не говорите так, Жанна. Меня вынудили, как и моего отца. Мне очень тяжело это далось. Это вы — молодые легко меняете веру.

— Зато это лучше, чем всю жизнь верить во всякую чепуху, как вы — старшие.

— О, будьте осторожнее с такими высказываниями, сударыня. Не все, как я, примут ваши слова всего лишь за последствия юношеской неопытности. Идите с Мари-Анн. Она устроит вас в комнате для гостей. Вам нужно отдохнуть, а завтра мы продолжим разговор.

Комната для гостей располагалась на втором этаже, и когда служанка проводила туда Женьку, широкая кровать под шелковым пологом была уже готова для сна. С белого потолка улыбался лепной амур. Он, как будто, посмеивался над сценками любовного содержания, в изобилии рассыпанными по шпалере на стене.

Хотя вся обстановка гостеприимного дома располагала к умиротворенному спокойствию, фехтовальщица уснула не сразу. Сначала ей мешали непривычные запахи и ночные звуки, потом донимали впечатления прошедшего дня и мысли. Она все сжимала в ладони рубиновый перстень, повернутый камнем внутрь, и думала о том, что будет делать дальше. Продать перстень было и в ее планах. Она собиралась пошить на него мужской костюм, купить шпагу и рискнуть проникнуть в школу де Санда под видом брата Жанны де Бежар. «Потом… потом нужно как-то сделать финал сюжета мирным… мирным… как же?» Женька была неглупой девушкой, но даже больше чувствовала, чем понимала, что словосочетания «школа фехтования» и «мирный финал» совершенно не сочетаются. «Не сочетаются… — продолжала мысленно искать пути к их объединению фехтовальщица. — А если я уничтожу какого-нибудь монстра или злодея?.. Или спасу кого-нибудь?.. Это ведь тоже хороший финал! Даже отличный! Отличный, но мирный ли?.. Почему бы и нет?.. Да, такой финал тоже может быть мирным».

Устав от потока трудных мыслей, фехтовальщица, наконец, заснула. Раскрылась ее расслабленная ладонь, сверкнул, прятавшийся в ней, уголек рубина в перстне Дворцового Насмешника… Камень страсти и войны был прекрасен, но ничего мирного в нем не было.

Шанс

— Госпожа де Бежар, завтрак уже готов, — извлек из глубины длинного забытья чей-то птичий голосок.

Фехтовальщица промычала что-то невнятное и разлепила сомкнутые веки. Над головой вздувался алый, расшитый амурами полог, в котором парило утреннее личико Мари-Анн. Где-то слышался звон колокольчика, будто эти самые младенцы со стрелами пытались будить спящее фехтовальное сердце.

— Кто это там? — спросила Женька.

— Где? — спросила Мари-Анн.

— Звонит,…кто звонит?

— Это отхожая повозка. Пора опорожнять горшки. Золотарь всегда подъезжает к нашему дому в это время.

— А сколько сейчас? — спросила Женька.

— Девять часов.

— А число? Какое сегодня число?

— Двадцать шестое августа, пятница.

— А год? Какой год?

— Тысяча шестьсот двадцать четвертый год от Рождества Христова, — засмеялась Мари-Анн. — Проснитесь же, госпожа де Бежар!

Женька выпросталась из-под атласного одеяла, и Мари-Анн стала готовить ее к выходу в гостиную.

Яркое летнее утро разматывало над городом новый солнечный клубок. Золотая нить его ложилась в канву путаных грязных улочек, пробегала по контуру флюгеров и подбивала легкой позолотой края черепичных крыш. Курились трубы, покрикивали за оградой лоточники, шумели проезжающие экипажи.

Дом герцогини де Шальон продолжал благоволить к фехтовальщице. По приказу высокородной хозяйки Женьку одели в одно из дарованных ею платьев. Мари-Анн поправила размер, убрав лишний объем в талии и подогнула подол. Франсуаз была выше и полнее своей юной землячки.

— Герцогиня живет одна? — спросила Женька у служанки.

— Да. Она вдовая. Ее муж погиб, когда воевал против д, Эпернона. Многие тогда погибли.

— А сколько ей лет?

— Двадцать четыре или двадцать пять. Я верно не знаю.

— Она выглядит старше.

— Это от трудной жизни, госпожа. У ее светлости был очень строгий дед и грубый отчим, потом эта война с королем. Герцогиня сама перевязывала раненых.

По словам Мари-Анн, ее госпожа принимала в Женьке участие. Как относится к этому вниманию сестры короля, фехтовальщица еще не знала, и молча наблюдала в зеркале, как из нее пытаются лепить приличную девушку. К завтраку она вышла довольно уверенно, присела в приветственном поклоне, как учила мадам Лекок, и, повинуясь знаку герцогини, села за стол.

Завтрак подавался в той же нижней зале, где прошлым вечером Франсуаз внимательно разглядывала необычное тело своей непрошенной гостьи. Со стен на уставленный яствами стол молча смотрели сухие лица с фамильных портретов. Их, как будто, тоже волновал запах жареного мяса в тарелках, но они жили по другую сторону земной тяги и были вынуждены держать себя в рамках.

— Это кто? — поймав в их ряду чей-то лукавый, не присущий мертвому, взгляд, спросила фехтовальщица.

— Кто? — обернулась Франсуаз.

— Вон тот, с носом.

— Это Генрих Четвертый, мой отец.

— У него веселые глаза.

— Да, он любил жизнь, хотя она его и не баловала.

— Зато вам повезло, ваша светлость.

— Я бы не стала называть Божий промысел везением. Да и разве можно знать, что дано нам в награду, а что в наказание? Теперь мне хотелось бы вернуться к разговору о вашем будущем, Жанна, ибо мне кажется, что провиденье привело вас в мой дом не случайно.

— Но я не хотела…

Франсуаз сделала упреждающий жест ухоженной рукой и продолжала:

— Завтра у Файдо будет прием. Это один из богатейших столичных откупщиков.

— Знаю. Вчера я приехала на его кассе.

— На кассе?

— Да, с капитаном де Гардом. В Этампе не было экипажа.

— Что ж, приехать на деньгах — это похоже на добрый знак. Не будем им пренебрегать. На приеме у Файдо будет король, и это удобный случай представить вас ему.

— Кому? Файдо?

— Королю.

— Королю?.. — подумала, что ослышалась, Женька. — То есть, Людовику Тринадцатому?