Флаг-капитаны
Шрифт:
Через спины тех, кто стоял впереди, Сережа увидел, как замелькали лопаты. Кое-кто стал расходиться. Пошел и Сережа. Ему навстречу дул мягкий ветер. Медленно качались верхушки темных, почти черных сосен. А небо над ними было серое.
Сережа вышел с кладбища. Сесть в автобус он не решился: мало ли куда они поедут.
Он подумал, что отыщет остановку любого троллейбуса и доберется куда-нибудь ближе к центру. А там до дома недалеко.
Он пошел по краю асфальтовой дороги. Шел и смотрел на свои ботинки. К левому ботинку прилип коричневый листик с тремя отростками, похожий на отпечаток птичьей лапы. Это был мертвый листок. Сережа тряхнул ногой, но листок держался крепко. Пожухлый, прошлогодний.
Неужели когда-нибудь снова будет летнее небо с желтыми облаками, живая трава, лиловые метелки иван-чая, пунцовые лампочки клевера и звон шмелей?
А если и будет, никогда не пойдут по этой траве загорелые барабанщики «Эспады»…
Сережа отчетливо вспомнил вечер на реке, огоньки по берегам, стук мотора и густой запах трав, пришедший с лугов. Будто вот сию минуту стоял Сережа на палубе, прижимался коленями к металлическим прутьям поручней, а рядом был Алексей Борисович и держал на Сережином плече крепкую ладонь.
И как ответ на это воспоминание легла ему на плечо тяжелая рука.
Сережа вздрогнул и обернулся.
Он увидел узкое, жесткое лицо и печальные, не подходящие для такого лица глаза.
— Узнал? — спросил мужчина.
— Да, — сказал Сережа. — Вы тогда приходили в школу.
— Верно. Это я писал о тебе заметку.
— А… — откликнулся Сережа. Но что еще сказать, не знал. Не говорить же спасибо.
— Я думал тогда, вы из милиции, — сказал он наконец.
— Нет, я работал с Алексеем, — проговорил мужчина, медленно шагая рядом. — А теперь… Вот ведь какая беда у нас… Ему бы жить да жить! Столько еще мог написать!
— Он успел закончить книгу?
— Успел… Печатается уже. Не пропусти, смотри! В магазинах она не залежится, это я точно говорю.
— А как называется?
— Как называется? «Верьте всадникам». Разве ты не знал?
— Нет…
— Там про разных людей рассказы. Про разные встречи. И про тебя…
— Про меня?
— Ну да. Про тот случай на станции. Ты помнишь?
— Еще бы! — сказал Сережа. — Но… чего же там про меня-то писать?
— Да уж Алексей знал, что… Разве он тебе не говорил?
С тихим отчаянием Сережа сказал:
— Я его и не видел с тех пор. Если бы я знал! Я ведь и сегодня пришел потому, что беда случилась.
Товарищ Алексея Борисовича помолчал. Потом проговорил:
— Бывает и так. Суетишься, бегаешь, некогда с хорошим человеком увидеться. И приходишь только тогда, когда узнаешь, что с ним несчастье.
— Да не так, — все с той же горечью сказал Сережа. — Я же не знал про Алексея Борисовича ничего. Я к нему к живому пришел, со своей бедой. Вернее, с нашей…
Ничего не изменилось на первый взгляд. Но сразу будто тверже стала рука мужчины на Сережином плече.
— А что произошло? — спросил он уже по-иному, быстро и четко.
— Да не все ли равно! — откликнулся Сережа. — Теперь-то уж…
Мужчина придержал его за плечо, зашел вперед и глянул в лицо. Глаза у него были теперь точными, как у снайпера.
— Да ты что, мальчик… У Алексея же остались друзья… Ведь есть же газета…
Когда умерла мама, Сережа много ночей подряд видел один сон. Не страшный, но какой-то безнадежный. Будто они с папой идут по унылому пустырю, где торчат кусты высохшего бурьяна. И тянется вдоль пустыря неровный серый забор из щербатых досок.
А папа молчит, молчит… И все это очень долго. Сережа зачем-то держит на тонком ремешке пустой большой термос, и он при каждом шаге стукает Сережу по ноге… Потом, когда уже совсем темно, приходят они домой. Дом заброшен и пуст. Мебели нет, мусор на полу, клочьями висят на стенах отставшие обои. От одинокой лампочки жидкий желтый свет.
С минуту Сережа и папа стоят на пороге пустой комнаты. Потом папа берет его за руку. Молча. Опять надо идти. И теперь уже неизвестно, куда и зачем. Куда-то сквозь пустые черные улицы с редкими огоньками, через рельсовые пути, по ночному полю. Сережа знает, что шагать придется всегда и, кроме этой дороги, ничего уже не будет. И ему не страшно, не горько даже, а просто очень темно и пусто на душе. А термос по ноге — стук, стук…
Вот с такой же пустотой и безнадежностью возвращался Сережа с кладбища. До той минуты, пока журналист Владимир Матвеевич Ларцев не догнал его на обочине.
«Да ты что, мальчик…»
У него ладонь была узкая и крепкая, как у Иванова.
«У Алексея же остались друзья!»
Как он сам не подумал об этом? Дурак, честное слово! «Ведь есть же газета!»
Сережа улыбнулся. Даже в очень тяжелые минуты человек может улыбнуться, если к нему возвращается надежда. Пусть вместе с болью, с горем, с тревогой, но все равно надежда. Значит, что-то есть впереди. Значит, можно держаться прямо.
— Будут поминки, — сказал Владимир Матвеевич. — Я не пойду. Алексей не простил бы такой траты времени. Мы поедем в редакцию, и ты расскажешь все.
Домой Сережа вернулся в сумерках.
— Сергей, в чем дело? — жестко спросил отец. — Вчера ты убежал с уроков. Сегодня прогулял весь день. Из школы звонят! Хоть в милицию заявляй! Что случилось? Что было вчера и сегодня?
Сережа стащил куртку, медленно повесил на крючок. Голова кружилась от голода и усталости.
— Вчера, — сказал он, — разгромили у нас отряд…
— Это я знаю. Но при чем здесь школа? Ты пропустил два дня.
— Я с утра в редакцию пошел к Алексею Борисовичу… А он умер. Сегодня хоронили, — сказал Сережа и понял, что сейчас заплачет.