Чтение онлайн

— Париж без стада автомобилей, которые пытаются тебя задавить, — это не Париж, — сказал он.

— Это так, но с исчезновением машин стало чище, — отозвался Эмбри. — Чувствуешь, какой свежий воздух? Мы как будто находимся за городом. Когда в последний раз я здесь был, выхлопными газами воняло сильнее, чем в Лондоне.

— Да, выхлопные газы теперь не докучают, — согласился Бэгнолл. — Джерри до последней капли выкачали бензин для своих самолетов и танков.

Из-за угла появился человек, выглядевший значительно лучше, чем большинство французов, встреченных Бэгноллом за последние дни. На лацкане мужчины блеснуло что-то серебряное. Когда он подошел ближе, Бэгнолл, увидел, что именно: то был маленький значок в виде двустороннего топора — франциск, символ Виши и коллаборационистов [20] .

Француз уже собирался пройти мимо, но вид людей в незнакомой форме, пусть даже в такой грязной и рваной, в какой щеголял экипаж «ланка», пробудил в нем любопытство.

— Pardonnez-moi, messieurs, mais — etes-vous allemands? [21] — спросил он и затем повторил вопрос по-немецки.

— Non, monsieur, nous sommes anglais, [22] — ответил Бэгнолл. Глаза француза широко раскрылись. Непроизвольно его левая рука метнулась к булавке значка на лацкане, словно он желал спрятать его. Бэгнолл подумал о том, что сейчас творится у француза в душе, что чувствует он, приспособившийся к немецкому ярму, встретив людей из страны, отказавшейся покориться.

Француз говорил и по-английски тоже.

— Весь мир сейчас объединился, — сказал он. Кивнув, он протиснулся сквозь англичан и заспешил прочь, но не удержался и оглянулся через плечо.

— Угодливый слизняк! — пробормотал Элф Уайт. — Ишь ты, «весь мир», ни больше ни меньше. Въехать бы ему на память сапогом под задницу!

— Я бы тоже не отказался, — сказал Бэгнолл. — Но какой бы дрянью он ни был, он прав. Иначе, думаешь, мы бы долго болтались здесь в форме Королевских ВВС?

— Может, и так, но я не особенно настроен считать паразитов вроде этого частью человечества, — возразил Уайт. — Если бы в Париже хозяйничали ящеры, он лизал бы зады им, а не немцам.

Штурман не собирался приглушать свой голос. Француз дернулся, словно ужаленный пчелой, и пошел еще быстрее.

— Лучше благодарить судьбу, чем осуждать других, — вмешался Кен Эмбри. — Нам-то не пришлось жить под немецким башмаком эти два года. Скажу откровенно: если бы Гитлер вломился к нам и победил, нашлась бы свора коллаборационистов и среди англичан, а еще — великое множество тех, кто стал бы делать что велят, лишь бы уцелеть.

— Таких я не осуждаю, — ответил Бэгнолл. — Человеку нужно жить, значит, он должен приспосабливаться. Но будь я проклят, если бы увидел кого-то из нас, нацепившими значки с серебряными топорами или еще какой-нибудь пакостью! Все-таки есть разница между тем, чтобы приспосабливаться и подлизываться. Никто не заставляет их тут прикалывать франциск. Это делают только те, кто хочет.

Остальные члены экипажа кивками поддержали его. Англичане продолжали двигаться к центру Парижа. Почти обезлюдевшие улицы не были единственной чертой, удивившей Бэгнолла. Когда он был в Париже в прошлый раз, экономическая депрессия еще продолжалась и одним из впечатлений, которых ему никогда не забыть, было зрелище мужчин (многие из них были прилично одеты), которые вдруг наклонялись, чтобы поднять из канавы сигаретный окурок. Правда, прилично одетые мужчины в Лондоне делали тогда то же самое. Но французам каким-то образом удавалось даже попрошайничать с оттенком щегольства.

— А, вот оно что! — воскликнул Бэгнолл, довольный своим открытием, словно физик, работающий с радием. Товарищи оглянулись и поглядели на него. — Я понял, что изменилось: Париж всегда был символом веселья, веселый «Пари» и все такое. Всегда возникало чувство, что живущие здесь знают лучше тебя, как надо развлекаться. Одному Богу известно, действительно ли это так, но мы так думали. А теперь этого про Париж не скажешь.

— Трудно веселиться, когда голоден, да еще находишься под оккупантами, — проворчал Элф Уайт.

— Да, оккупанты… — негромко сказал Кен Эмбри. — Кстати, прямо к нам двигаются джерри собственной персоной. Покажем им своим молодецким видом, что мы солдаты?

На пропагандистских снимках немецкие солдаты больше напоминали механизмы, чем людей, рожденных отцом и матерью. Все линии, углы, все их движения были полностью одинаковы, а тяжелые, лишенные выражения лица под касками, похожими на ведерки для угля, добавляли зрелищу завершающий тягостный штрих. Отряд, что двигался по улице в направлении англичан, здорово не дотягивал до идеала герра Геббельса. Двое из вояк были непомерно толстыми, у одного в усах преобладала седина. У нескольких солдат верхние пуговицы на мундирах были расстегнуты — геббельсовский идеальный солдат скорее бы согласился быть расстрелянным, чем вообразил бы подобное. У некоторых вообще не хватало пуговиц; вдобавок сапоги многих нуждались в чистке и починке.

«Войска из запаса третьего разряда, — догадался Бэгнолл. — Возможно, четвертого». Настоящая немецкая армия в прошлом году увязла в сражениях с русскими либо моталась взад-вперед по Сахаре. Побежденная Франция получала лишь отходы вооруженных сил Германии. «Интересно, — подумал Бэгнолл, — как этим оккупационным войскам перспектива сдерживать атаки ящеров — врага посерьезнее, чем Красная Армия?»

Он также подумал о вещах более насущных: соблюдается ли шаткое англо-германское перемирие на земле так же, как в воздухе? Немцы, направлявшиеся к ним, были грузными и не первой молодости, но все были вооружены винтовками, по сравнению с которыми револьверы экипажа выглядели игрушечными.

Фельдфебель, командовавший отрядом, имел такой живот, что можно было подумать, будто его владелец находится на сносях. Немец поднял руку, приказывая своим людям остановиться, затем приблизился к английским летчикам. У него был тройной подбородок и мешки под хитрыми глазами. Бэгнолл предпочел бы не садиться с этим человеком за карточный стол.

— Sprechen Sie deutsch? [23] — спросил немец.

Англичане переглянулись. Все отрицательно покачали головами.