Чтение онлайн

— Я тебя могу высадить в городе, если хочешь, — предложила она. — Но я бы предпочла в объезд.

Он молчал так долго, что она стала сомневаться, услышал ли ее вообще. Потом наконец покачал головой.

— Вперед. Я с тобой.

Покинув шоссе, они стали пробираться по узким грязным гравийным проселкам. Месяцем раньше машина бы по оси увязла в глубокой грязи, но весна постепенно сменялась летом, дороги подсыхали, везде проклюнулись цветы. Маяковской казалось, что это в русской натуре: даже сейчас, на грани срыва в хаос, ее вдруг охватило желание остановиться, выйти на обочину и зарыться лицом в сладко пахнущую плодородную землю. Родина. Россия-матушка. Любовь к России у нее всегда уживалась с другим сильнейшим желанием: ступить на красную почву самой далекой русской колонии.

Партийцы утверждали, что она слишком ценный кадр, чтобы рисковать ею в космической программе. Партия демонстративно отвергала сексизм, но женщин на руководящих должностях было попросту слишком мало, а космические катастрофы случались регулярно. Они не учитывали, что именно мечта о Марсе побудила ее к армейской карьере в ущерб инженерной; они полагали, что продвижения по службе и руководства проектом ей будет достаточно.

Чего партийцы не знали, так это того, как настойчиво она тренировалась рядом с космонавтами, как штудировала все руководства, сидела на всех лекциях, держала себя в превосходном для женщины ее возраста физическом состоянии. Космонавты ее за это уважали, а она надеялась, что, когда время настанет, удастся улучить момент.

Время не настало. Когда американцы отправили последнюю экспедицию эвакуировать базу Фронтера, Советский Союз уже терзался внутренними бедами. Неурожаи и вызванный ими голод представляли более насущную проблему, чем престиж космической программы, и Марсоград бросили на произвол судьбы.

Пять лет назад. Маяковской даже не докладывали о пожаре в Марсограде, она об этом узнала, раздобыв «Нью-Йорк Таймс». Ее друзья, ее ученики-космонавты остались там, предоставленые своей судьбе. Многие ли пережили пожар и добрались до американской базы? Впрочем, это не имело особого значения. Наверняка американцы тоже погибли.

Так почему Звездоград так важен для нее сейчас?

Маяковская почти не думала над ответом. Без Звездограда России не вернуться в космос, по крайней мере при ее жизни. И если она не спасет проект, то этого не сделает никто.

Она припарковала «жигуленок» у ЦУПа в Калининграде, когда день уже клонился к закату. Центр напоминал разворошенный муравейник. Движение по улицам блокировали брошенные автомобили, гражданские и солдаты метались туда-сюда без видимой цели. Маяковская, выставив перед собой магическое удостоверение в красной обложке, стала выкрикивать приказы всем, кто готов был ее слушать. Не прошло и нескольких минут, как на базе навели относительный порядок. Когда совсем стемнело, они с Валентином уже летели на вертолете к Тюратаму. Внизу, во исполнение ее приказов, «КамАЗы» вывозили всю аппаратуру, какая могла пригодиться в степях Центральной Азии. Если что она и поняла, наблюдая, как улетают в ночь бескрайние безлюдные просторы, так это причину стремительного восхождения Новикова. В Калининграде всем, даже офицерам, отчаянно требовались приказы начальства, и они были ей за них абсурдно благодарны. Диссиденты, блажившие про нормальное демократическое общество в России, понятия не имели, как необозримо трудна их задача.

— Ладно, — сказал Валентин, чье симпатичное лицо, обрамленное светлыми волосами, казалось еще более измученным и больным в зеленоватом сиянии приборной панели, — допустим, мы доберемся до Звездограда и возьмем его под контроль. И дальше что с ним делать?

— Отстоять, — ответила Маяковская. — Держаться и ждать.

Она удерживала Звездоград семь месяцев, самые долгие семь месяцев в своей жизни. Она согнала в городок коров, коз и кур из ближайшей деревни Тюратам, угрожая жителям оружием, после чего предложила крестьянам убежище. Те, разумеется, отказались. Снаружи космодром подозрительно напоминал лагерь ГУЛАГа: колючая проволока да мрачные шлакобетонные здания.

Большая часть крестьян погибла спустя несколько недель, когда по степям, подобно монгольской орде, прокатилась Народно-Освободительная Армия Казахстана на джипах, вездеходах и мотоциклах с велосипедными шинами; вооруженные автоматами Калашникова повстанцы волокли за собой что-то весьма похожее на тактическую ракету класса «земля-земля» с ядерным зарядом.

Маяковская пропустила их. Они, в свою очередь, посчитали, что космодром не стоит усилий по его штурму. Выжившие крестьяне были иного мнения, атаковав Звездоград своим жалким оружием, и Маяковская не видела, как с ними можно договориться. Она приказала своим открыть огонь, и следующие две недели над городком стояла вонь от разлагающихся трупов.

Радио, когда работало, приносило вести из столицы. Первыми вакуум власти попытались заполнить собой чекисты. Хотя связь у них была первоклассная, верхушку спецслужб ампутировало во время путча, и малоопытные новые лидеры не сумели задержаться у власти. Начались бунты, мародеры стреляли во всех, кто носил серую форму КГБ. Москву разрывали на части.

В итоге собирать развалившееся выпало профсоюзам. При старом режиме они были просто частью государственного механизма, отвечали за трудовую мораль и прочую социалку, но когда на улицах появились первые трупы погибших от холеры, ВЦСПС расширил свою зону ответственности. Маяковская слышала, как по радио начинают проскакивать слова вроде «корпоративная инфраструктура» и «эффект базы». Профсоюзы взяли за основу организацию дзайбацу и ТНК, приступив к построению нового, менее централизованного общества.

Накануне Нового года она засунула под подушку три полоски бумаги и улеглась спать, одинокая, грустная, голодная. Утром вытащила наудачу одну полоску, развернула и увидела: Хороший будет год.

— Пожалуйста, — произнесла она, сидя на краю постели и радуясь, что никто не видит ее слез. — Ну пожалуйста.

В тот день она отбила телеграмму по старому адресу «Аэрофлота» в Москву. Не прошло и недели, как стали слетаться представители корпорации — прикинуть потенциальную пользу от нескольких квадратных километров винтажного космического оборудования. Маяковской присвоили почетный ранг вице-президента, а всех, кто был ей верен, наняла компания.

— У меня есть условие, — сказала Маяковская, разглядывая набранную мелким шрифтом бессмыслицу на распечатках подсунутого ей контракта. — Если будет новый полет на Марс, возьмите меня туда.

— Никаких проблем, — ответил какой-то другой вицепрезидент. Он носил очки с цветной оправой, хвастался западным образованием и одевался в джинсы с шелковой рубашкой и галстуком.

— Запишите это, — потребовала она. — Запишите это в своем контракте.

Представители компании переглянулись и пожали плечами. Вице-президент в очках с цветной оправой внес изменения в контракт, и Маяковская подписала его. Обменялись рукопожатиями, на столе появилась водка — они же русские, нет? — и все выпили за начало новой эры.

Казалось, от нее ждут, что она удовлетворится почетной пенсией и дачей, но Маяковская вместо этого привезла своих космонавтов обратно в Калининград и Звездный городок, на тренировочную базу. Три года она осваивалась в окружении нового недоверчивого начальства. И ждала бы еще десять, но не понадобилось. От глубоко законспирированного шпиона в «Палсистемс» поступили данные о невероятных открытиях на базе Фронтера.

— Мы готовы, — сказала она совету директоров и меньше чем через три месяца снова очутилась в Звездограде, пристегнутая к бортовому креслу модифицированного «Союза», устремленная к Марсу.