Фулгрим
Шрифт:
— Не надо закидывать меня цитатами, Марий, — поморщился Соломон. — Тем более что эта как раз говорит обо мне. Я давно стал командиром, идущим в бой во главе своего отряда.
— А как давно ты стал самым везучим ублюдком в Легионе? — встрял Юлий. — Я уже потерял счет боям, из которых ты не должен был вернуться живым!
Деметер улыбнулся, радуясь тому, что к друзьям понемногу возвращается хорошее настроение, и что тяготы войны все же не сломили их.
— Ну, Юлий, боги войны любят меня и не хотят, чтобы я погиб на этом никчемном промокшем шарике, по недоразумению названном планетой.
— Не нужно так говорить, — предостерег Марий.
— О чем ты?
— О «богах» и тому подобном. Это просто смешно и глупо.
— Не сердись, Марий! — рассмеялся Соломон, положив руку на наплечник друга. — За этим столом лишь один Бог Войны, и я имею честь сидеть рядом с ним!
Вайросеан сбросил его руку и огрызнулся:
— Не дразни меня, Соломон, я говорю серьезно!
— Я уже понял, — ответил Деметер, и тень пробежала по его лицу. — Но тебе не помешало бы немного развеяться, друг мой. Мы же не можем вечно ходить с мрачными физиономиями, не так ли?
— Война — мрачное дело, Соломон. Хорошие люди погибают, и мы не можем вернуть их к жизни, несмотря на всю нашу силу. Каждая потеря ослабляет Легион, а ты хочешь, чтобы мы смеялись над этим?
— Ну, мне кажется, Соломон не это имел в виду… — начал Юлий, но Марий резко оборвал его.
— Не защищай Деметера, Юлий, он прекрасно понимает, что говорит. И я поражен, что он несет эту чушь в то самое время, когда наши братья гибнут там, внизу!
Соломона по-настоящему задели слова Вайросеана, и он ощутил, как в нем растет злоба на неожиданно набросившегося на него друга. Он придвинулся вплотную к Марию и, пытаясь быть спокойным, произнес:
— Спасибо, без тебя я никогда бы не догадался, что на войне гибнут люди. Но что я знаю по-настоящему хорошо — погибших было бы во много раз больше, если бы в бой их вел не я. Каждый из нас воюет по-своему, и, если мой подход тебе не по вкусу — прости. Но я — тот, кто я есть, и меняться ради кого бы то ни было не собираюсь!
Деметер перевел дух и впился глазами в Мария, ожидая ответа, но Третий Капитан опустил голову и произнес:
—Прости, друг. Война сделала меня не в меру агрессивным, и я постоянно ищу, на ком бы сорвать свою ярость.
— Ясно, — сказал Соломон, его гнев быстро схлынул. — Просто ты так любишь делать все по книгам, что мне приходится время от времени показывать тебе обратный пример. Ты тоже меня извини.
Марий протянул руку, и Второй Капитан крепко пожал её. Вайросеан добавил извиняющимся голосом:
— Война делает нас глупцами, и нужно стараться изо всех сил, чтобы не поддаться ей и не изменить самим себе.
— Ты прав, да иначе и быть не может, — ответил Соломон. — Каждый из нас справляется по-своему. Вот Юлий, например, как-то незаметно сделался «покровителем искусств». Кстати, друг, как там поживают твои любимые Летописцы? Сколько твоих портретов и бюстов появилось на корабле за последние недели? Знаешь, Марий, скоро на «Гордости Императора» будет не повернуться — из каждого угла станет таращиться его физиономия, намалеванная на холсте или высеченная в мраморе!
— Послушай, если ты настолько уродлив, что художники падают в обморок от твоего вида — это ещё не повод запрещать им обессмертить мой прекрасный лик! — усмехнулся Юлий. — И вряд ли стоит винить меня за такую популярность — я ещё надеюсь услышать симфонию в мою честь от госпожи Киньски и увидеть себя на полотне Серены д’Ангелус. Ваш Первый Капитан совершенен во всем, не только в военном деле.
— Во-о-от такущее эго… — протянул Соломон, разводя во всю ширь свои длинные руки. В ту же секунду Врата Феникса распахнулись и в зал вошел Фулгрим, в полном доспехе и плаще, покрытом перьями цвета пылающего огня. Эффект был просто грандиозным — все речи за столом немедленно смолкли, и Астартес обратили взгляды к своему прекрасному и внушающему страх вождю.
Братство поднялось на ноги и стояло, склонив головы, пока Примарх не занял свое место. Как и всегда, по бокам от него шли Эйдолон и Веспасиан, в схожего вида плащах, оба несли в руках чугунные жаровни на подставках, в которых плясало жаркое пламя.
Даже здесь, за круглым столом, вроде бы равнявшим воинов, ни у кого не было сомнений в том, кто будет отдавать приказы. Может, в прочих Легионах подобные ложи и носили более «домашний» характер, но Дети Императора предпочитали этому соблюдение традиций и ритуалов, видя в почтении к ним ещё один шаг к совершенству.
— Братья-Фениксы! — воскликнул Фулгрим. — В пламени сем я приветствую вас!
БЕКВА КИНЬСКА, сидящая за широким столом в своей огромно по корабельным меркам каюте, мрачно смотрела через оправленный медью иллюминатор на голубую планету, плывущую под «Гордостью Императора». Певица вряд ли осознавала всю прелесть картины — её мысли целиком занимали лежащие перед ней чистые листы нотной бумаги, и, конечно же, поступок Остиана Делафура.
Ясное дело, паренек был простым и скромным, он и рядом не стоял с прежними любовниками Беквы, но его молодость — вот что всегда по-настоящему заводило её.
Юные мальчики, подобные ему, прямо-таки излучали невинность, и единственным удовольствием, острота которого не угасла для Киньски с годами и опытом, оставалось их развращение. В прежние годы, Беква всегда получала мужчин или женщин, на которых положила глаз, никому не удавалось «избежать» её объятий. То, что подобное случилось сейчас, на пике её славы, по-настоящему вывело знаменитость из себя. Злоба грызла её изнутри, и Беква про себя поклялась, что заставит Остиана как следует пожалеть о своих словах.
Никто не смеет отказывать Бекве Киньске!
Она положила пальцы на виски и начала массировать их круговыми движениями, пытаясь унять тупую боль, пульсирующую позади глаз. Гладкая, неестественная поверхность кожи вдруг показалась ей невыносимо холодной, и Беква вновь положила руки на стол. Косметические аугментации пока что справлялись с внешними признаками старения, но певица хорошо понимала, что вечно так продолжаться не может. Да, сейчас никто не посмеет отрицать её красоту, но сколько ещё лет ей осталось до того, как она превратится в отвратительную старуху?