Чтение онлайн

– Сейчас вытащим тебя. Сейчас высвободим, – приговаривал он, осыпаемый ударами кулаков и волн.

Наконец раздался резкий треск – и второй! – и ботинки поддались. Вставая на колени под градом тумаков, Куилл обхватил Найлла обеими руками, прижимая его ладони к бокам, и потащил его наверх, как раз в тот момент, когда седьмая волна обрушилась на них с чудовищной мощью. Их опрокинуло на скалу и, когда волна отступила, Найлл высвободился, обеими ногами отпихивая башмакокрада. Куилл соскользнул по блестящей от воды скале через край и рухнул в море.

Несмотря на шок от холода, он умудрился ухватиться за уступ одной рукой, но когда он попытался выбраться на берег, Найлл лёг на бок и стал выть и пинать его в лицо:

– Ты забрал мои башмаки! Башмаки мои украл, ты, mearleach! Мне эти башмаки Лаклан дал!

– Найлл, дай мне вылезти. Ты свободен, смотри. Ты выбрался. Ты в безопасности, осёл ты этакий. Дай мне вылезти!

Но Куилл отчего-то сделался корнем всех бед, от ужаса Кеннетовой ампутации до многочисленных морских чудищ. Он был вор, демон, людоед, сине-зелёный человек, явившийся схватить Найлла и утащить его из мира живых в подводные глубины. Куилл метался из стороны в сторону вдоль кромки берега, пытаясь выбраться, но Найлл не собирался позволять сине-зелёному человеку зайти ему за спину. Он шлёпал Куилла по пальцам, пинал по лицу.

Куилл повернулся и указал на море.

– Смотри, друг! Акула! Вон плывёт акула, сейчас сожрёт тебя! Беги! Беги! – И Найлл поглядел на море.

Кошмарных видений, буйствовавших в его голове, хватило, чтобы он увидел акулу, а может, и что похуже. Несмотря на разодранные икры, заледенелые ступни и сводимые холодом мускулы, он босиком помчался через площадку и полез вверх по скале, гонимый невидимыми демонами.

Под каменной площадкой зияла пустота – это была всего лишь неровная выступающая вперёд каменная пластина, ведь волны неустанно подтачивали основание Стака Воина. Куилл не мог найти опоры для ног, чтобы выбраться на берег, а Найлл оставил ему непрошенный подарок. Угорь пробрался из головы Найлла в его голову. Куилл внезапно был совершенно уверен, что он там, внизу, разевает пасть, полную бритвенно-острых зубов, обвивается вокруг его ног, решая, куда вонзить клыки для начала – какой кусочек отгрызть первым…

Волной ноги и тело Куилла занесло под выступ, и он с головой погрузился под воду.

Что случается с утонувшими мальчишками, Мурдина?

Их кровь – это китовьи фонтаны, Куилл.

И перед его глазами, вытаращившимися от нехватки воздуха, вдруг предстали тёмные громады китов, выпускающих серебряные струи в солнечное небо.

Волны, отступая, увлекли его за собой, и его голова снова вынырнула на поверхность. Море болезненно подпихнуло его на уступ, и что-то так сильно хлестнуло его по скуле, что он отцепился от Стака Воина.

Это оказался конец верёвки. Мурдо, бросая верёвку с высоты, оказался немного чересчур меток.

Некоторое время они глядели друг на друга с разных концов белой верёвки: Мурдо с уступа, Куилл – с покачивающихся вверх-вниз волн.

– Прости, – сказал Мурдо, прикладывая ладонь к своей щеке.

– За что? – ответил Куилл. – Но тут, кажется, угорь внизу, так что если ты не поторопишься… – Его голос был едва слышен. В горле хрипело и сипело. Как кровь отступает вглубь тела во время опасности, так лихорадка отступила ему в лёгкие и угнездилась там на всё лето.

Как-то раз, ни с того ни с сего, Джон решила выбрать себе в суженые Калума. В конце концов, она была женщиной с Килды, а на таком крохотном острове, как Хирта, выбирать особо не приходится. Воспитанная как мальчишка, она знала, как мальчишки (между собой) говорят о девчонках, одобряя или отвергая их в качестве потенциальных спутниц жизни и пряча любые искренние чувства из страха быть осмеянными. Большинство из них не смогли бы удержать в голове романтическую мысль, даже будь у них вместо головы ведро. Во время беседы Калум мог быть настолько тихим, что начинал казаться бестолковым, но по крайней мере, когда он пел старые песни, с его губ так и лились романтичность и нежность. Ради этого Джон могла вытерпеть кривизну его носа и шрам от клюва на щеке. Когда они поженятся, она заставит его петь ей каждый вечер, настойчиво, как птенец, разевающий рот, чтобы его покормили.

Калум был так доволен, что немедленно пошёл и вымыл из волос весь кайровый помёт в заполненной дождём впадине выше по Стаку. Он даже некоторые другие части тела вымыл. Но когда он вернулся, Джон сообщила ему, что вообще-то свадьба не состоится до тех пор, пока они не вернутся на Хирту и у неё не появится новая одежда. На что он встряхнул длинными влажными волосами, как пёс, и пожалел, что намочил их.

Все знали, что Джон охотнее предпочла бы Куилла – кроме самого Куилла. Но прежде чем покинуть Хирту и отправиться ловить птиц на Стак, Джон никогда не представляла, что помолвится с кем-то из мальчишек. И Калум со своим пением был лучше, чем перспектива быть каждый вечер поколачиваемой Коулом Кейном. Или Кеннет с его представлением о том, что надо делиться.

– Как мне её называть? – спросил Калум. Из-за стеснительности он спросил всех разом. – Я же не могу жениться на Джоне.

– Можешь и женишься, – сказала невеста. – Я не собираюсь брать новое имя! – И Калум снял вопрос с обсуждения. Голос у Джон был такой же пронзительный, как у любой из рыбацких жён, обдирающих олуш на разделочных столах на Хирте.

Мурдо сел рядом с Куиллом – их ссора из-за верёвки была позабыта.

– Девицы, а? – сказал он.

– Девицы, ага, – согласился Куилл.

Они отпраздновали помолвку крабовыми бегами, загадками, шутками и песнями. Потом, в ходе игры, придуманной во время голодных дней, каждый мужчина и мальчик «принёс» на пир по воображаемому блюду.

– Овсянка с молоком и яйцами.

– Овсяная лепёшка с сыром и сывороткой.

– Рыбьи головы, начинённые ливером.

– Баранина с щавелем и картошкой!

– Крапивное пиво.

Воспоминания из прошлой жизни: роскоши, давно ими утерянные, да. Но пока каждый ещё мог вообразить их, они существовали. Иногда вместе с воспоминанием приходил даже вкус.

– Надо начать строить новый плот, – сказал Донал Дон. – Придёт лето, переправиться будет легче.

– На Боререй?

– Для начала.

По их венам потёк оптимизм. Только Кеннету не удалось принести кушанье к воображаемому столу. А если бы удалось – это была бы какая-нибудь дрянь, чтобы отравить их. Ибо он до сих пор винил их в том, что они спасли ему жизнь, оставив калекой.

Они превращались в птиц. Следили за Луной. Никаких больше календарей. Течение времени они измеряли месяцами, растущей и убывающей Луной: каждая Луна – словно глазом моргнули.