Где кончается мир
Шрифт:
Куилл знал, что должен сказать, как сожалеет об их племяннице, Мурдине Галлоуэй. Но он не мог произнести её имени. Люди говорят это из вежливости, доброты, сочувствия – «мы разделяем вашу скорбь» – но не было таких слов, которые описали бы глубину Куилловой скорби. Если он раскроет рот – весь кирк наполнится миллионом птиц, и каждая из них будет вопить как те, что скрывались у него в голове. Он не станет ни у кого спрашивать, как она умерла или где её могила. Её больше нет, и этого ничто не изменит.
Наместник Владыки воспользовался возможностью и взгромоздился за кафедру, чтобы всех утешить. Он торжественно пообещал, что Владыка вновь населит остров хорошими работниками с Гарриса и Ская. На Сент-Килде не будет нужды ни в руках, чтобы вскапывать наделы под ячмень, ни в птицеловах, чтобы промышлять птиц.
Выживших эта новость, видимо, должна была обрадовать. Вновь населить Хирту? Вроде как заменить потерянные фигурки, чтобы Владыка опять мог играть в шахматы?
В любом случае, Куиллиам оставаться не собирался. Никому не под силу дать ему новых родителей или вескую причину делить свой домик с какой-нибудь посторонней семьёй со Ская. Гаррис не заменит ни Парламент старейшин, сидящих на лавочках на солнце, ни малышей, прерывающих их серьёзные обсуждения. Нет, Куилл уже всё решил. Он покинет Сент-Килду и отправится туда, где есть деревья, а когда он посмотрит на них, то срубит все до единого, чтобы птицы не смели там гнездиться. Может, он построит из брёвен корабли и уплывёт ещё дальше. Невозможно уплыть слишком далеко. Как и Стак, Килда была вся каменная. Птицеловы могли цепляться за шкуру острова, как морские жёлуди за кита, но он о них знать не знал и не беспокоился о них ни на йоту.
– Надо было нам остаться, – снова повторил Донал Дон. Когда служба закончилась, он едва ли заметил, что скамьи вокруг него пустеют. Он остался сидеть, держась за лысеющую голову. Куилл остановился подле него, а Крапива его лизнула, почуяв соль.
– Мы и так остались, – сказал Куилл.
Потому что не птицеловы покинули деревню. Всё это время их отделяли от острова всего несколько миль воды. Это они остались, а все остальные их покинули. Весь их мир. Весь мир Куилла.
Музыка и любовь
На Внешних Гебридских островах Шотландии – а может, и в других её частях – тот, кто рассказывает историю, должен выразить признательность рассказчику, от которого он эту историю услышал. Итак. Я, записавшая эту историю, услышала её от Куиллиама Маккиннона с Хирты, и рассказал он её только мне.
Никто из них не говорит о том, что случилось на Стаке. Команда птицеловов отправилась за гугой. На протяжении девяти месяцев их не могли забрать. Большинство выжили. Говорить о том, что им пришлось несладко, было бы абсурдно, учитывая, что происходило на Хирте, пока их не было. Так что они и не говорят. Да и в любом случае, мужчины с Сент-Килды – народ неразговорчивый. Но мне Куиллиам рассказал.
Большую часть он рассказал на вершине Конахайра, в день, когда я ступила на берег. Приплыви я на другой лодке – и мы могли бы разминуться. Но когда мы прибыли с Гарриса, дорогой мистер Гилмор ловко причалил лодку между камней, и тень от её мачты упала на фигуру Куиллиама Маккиннона, ждавшего на берегу с узелком пожиток в руках и двумя собаками на поводках. На самом деле он так торопился взойти на борт, что немедленно швырнул узелок в лодку: и едва не попал мне в голову. В ином случае он меня бы и не заметил.
Но теперь, глядя на меня круглыми глазами, он сообщил мне ошеломительную новость: оказывается, я умерла. Я упорно отрицала это, как вы можете представить, но он очень настаивал.
Я действительно совсем не помнила, как прошлым летом покидала Хирту. Я была на полпути к смерти, когда к берегу причалила лодка Джейми Гилмора. Он бросил на берег почту и припасы, но, зная, что на Хирте бушует оспа, на борт он ничего не взял. Никаких товаров. Никаких пассажиров – сказал, что не может рисковать и привезти заразу на большую землю. Но кое-что он всё-таки взял. Меня.
Он приходится роднёй моей матери и, очевидно, пообещал, что вернёт меня домой целой и невредимой. Я воистину благодарна ему за то, что он взял на себя столько хлопот – и всё из-за меня.
Прежде чем он уплыл, больные родители птицеловов кое-как выползли из своих постелей и взмолились:
– Привези наших мальчиков! Они вон там! Совсем одни на Стаке! Привези их домой!
Они слишком ослабли, чтобы самим править деревенской лодкой, а лодочник – отец Калума, если я правильно помню – умер одним из первых.
Но Джейми Гилмор сказал нет, он не поплывёт на Стак. Не нужно его ненавидеть. Он сказал так не из эгоизма (хотя его обвиняли в этом). Он сказал так, потому что на Стаке мальчикам было безопаснее; там им не грозила болезнь, от которой мужчины, женщины и дети Хирты мёрли словно летние мухи.
Когда мы приплыли на Гаррис, он изолировал не только меня (из страха, что я заражу его семью), но и самого себя тоже, на тот случай, если он подхватил от меня «чуму» по пути. Должно быть, он искал у себя симптомы всё то время, пока меня выхаживал. Можно было бы подумать, что я его родная дочь. Я благодарю Господа, что оспа обошла его стороной.
После самостоятельно возложенного на себя карантина он отправился к Владыке Килды и сообщил ему об оставленных на Стаке мальчиках. Владыка сказал да, да, он отправит своего наместника их забрать. Но, очевидно, у него нашлись дела поважнее. Или, может, Владыка полагал, что мальчики сами найдут дорогу домой – как заблудившиеся овцы. Ни разу не бывав в своих владениях лично, он не видел проблемы; на карте острова и Стаки кажутся такими близкими… По правде, овцы и те волновали его больше: овцы ведь ценные. Мальчишки же не стоят и пенни. А может, он просто забыл отправить помощь. К счастью, когда следующим летом пришла пора собирать налоги, он не забыл отправить за этим наместника.
Большинство людей умирает от оспы, но не все. Люди с Хирты оказались к ней не очень устойчивы, но я же не с Килды, так ведь? Я полностью выздоровела – только шрамы на лице остались. И могла вернуться. Вы можете задаться вопросом, зачем. Но я же должна была выяснить, правда? Я должна была узнать, кто выжил, а кто умер от оспы, и уцелели ли дорогие мальчики, которых я учила грамоте, на Стаке. Неизвестность убила бы меня, хоть болезнь и не смогла.
Вверх-вниз, вверх-вниз: нос лодки покачивался вверх-вниз на каждой набегающей волне. Стоящий за мной мужчина нетерпеливо спросил меня: