ГДЕ ЛУЧШЕ?
Шрифт:
Наконец выдали Пелагее Прохоровне билет и сказали, что она может идти, но о месте жительства должна сообщить непременно в квартал через дворника, а за паспортом понаведаться через неделю.
Пелагея Прохоровна очень обрадовалась, и когда вышла из части, то почувствовала всю прелесть свободы. Она смотрела весело, готова была обнять каждого человека, готова была плакать от радости. На слова караульного: "Что стоишь?" - она вздрогнула и пошла машинально направо, не зная сама куда. Но не прошло и пяти минут, как она почувствовала усталость, слабость во всем теле, голод; узел ей мешал.
Тогда явился сам собою вопрос: куда идти?
Был уже час седьмой. Начинали зажигать фонари. Но движение в Петербурге как будто только что начиналось. Пелагея Прохоровна не знала, в какую ей идти сторону и где найти приют до утра. Она спросила несколько человек, шедших навстречу: где бы ей ночевать?
– но эти люди, оглянув ее подозрительно, отвечали: не знаем. Спросила она городового, тот придрался к ее узлу и не повел ее в часть потому только, что она показала ему билет.
Совсем растерялась Пелагея Прохоровна, присела она на панель, стала развязывать узел, но дворник стал гнать.
– Пусти, ради христа, ночевать, - сказала дворнику Пелагея Прохоровна.
– Я те пущу! Пошла!!
– Дай ты мне хоть деньги-то достать.
Но дворник подошел с метлой, которой и замахнулся на Пелагею Прохоровну.
Опять пошла Пелагея Прохоровна и думала о дворниках, полиции, арестантах; голова ее кружилась, да и сама-то она шла бессознательно, так что через час после ее выпуска из части она опять очутилась недалеко от той же части…
"Пойду я в часть, все едино опять возьмут с узлом", - подумала Пелагея Прохоровна и вошла в контору.
– Ты зачем?
– спросил ее городовой.
– Пустите ночевать.
– Ах ты, подлая! Пошла вон!
– И Пелагею Прохоровну стали гнать.
– Батюшки, голубчики! укажите, где ночевать?
– Мы тебе укажем!
– Украдь, и ночлег будет, - сострил другой городовой.
– Неужели же у вас сердце каменное?..
– Гони ее!
– сказал помощник надзирателя.
Пелагею Прохоровну выгнали из части.
Вышла она на двор и задумалась. Начала перебирать вещи; опять прогнали. Ей хотелось найти чулок, в котором лежали деньги, но и в этот раз не дали ей добраться до кармана, сделанного в платье.
И вот идет опять Пелагея Прохоровна, усталая, больная и голодная. Народу идет и едет много, нарядного и ненарядного; едут кареты, торгаши выкрикивают спички, яблоки, груши, булки; там и сям играет шарманка, из какого-то дома слышится музыка, улица с обеих сторон залита светом: горят огни во всех этажах, горит газ. Хорошо идти по этой улице, много на ней можно увидать хороших вещей; но голодного человека это богатство, это, так сказать, сказочное видение, тотчас после арестантской каморы, еще более расслабляет; еще более ноет сердце при виде всего этого блеска, еще более является любопытство, прекращающее на время голод, и это любопытство тянет человека идти еще дальше и увидеть еще что-нибудь получше. Так и Пелагея Прохоровна шла по Невскому; наконец предметы стали ей казаться однообразными, и как только она вошла на площадь, наступило общее ослабление.
Она села и закрыла лицо руками. Слезы не шли из глаз, но в голове ее был жар.
К ней подошло несколько человек любопытных.
– Что с тобой?
– спрашивали они.
Пелагея Прохоровна ничего не понимала.
Подошел городовой и стал разгонять толпу, но толпа росла.
– Она нездорова! Холера!
– говорили в толпе.
Городовой тормошил Пелагею Прохоровну и спрашивал, где она живет. Стали об этом спрашивать и в толпе.
Пелагея Прохоровна опомнилась.
– Батюшки! укажите, где мне ночевать… Я есть хочу.
Несколько человек отошли от Пелагеи Прохоровны, остальные стали советовать городовому отправить ее в больницу; городовой просил ее идти, куда она знает, а не сидеть тут и не привлекать народ.
– Ох, не могу я идти-то, - проговорила она.
– Найми извозчика. Эй, извозчик! Отвези ее!
– крикнул городовой извозчику, ехавшему тихонько порожняком.
– А есть ли у нее деньги-то?
– Есть, - сказала Пелагея Прохоровна.
– Давай, - сказал извозчик.
– Вот в узлу.
– Вези, вези… - кричал городовой.
Но извозчик стегнул лошадь и уехал.
Пелагея Прохоровна поплелась. Через полчаса она очутилась на набережной Невы; потом пошла по Троицкому мосту.
Дул резкий ветер с моря; ночь была темная, холодная; по небу плавали густые тучи, так что не видно было на нем ни одной звездочки; волны плескались с шумом и шатали плашкоты. На мосту было пусто; редко-редко разве кто проедет или пройдет; Пелагее Прохоровне казалось, что она плывет - и конца нет этому мосту.
Бессознательно прошла она площадь, вошла в Александровский парк - и опять силы ей изменили; она упала и скоро заснула.
Холодное утро скоро пробудило Пелагею Прохоровну. Когда она проснулась, было не совсем светло еще. Оглядела Пелагея Прохоровна местность и увидала, что спала в какой-то яме; сарафан ее и узел весь запачкан в грязи. Развязала она узел и стала искать чулок с деньгами, но чулки целы, а денег нет.
Опять пошла Пелагея Прохоровна, еле передвигая ноги. Народу почти не видать; двое извозчиков, сидя в пролетках, спят; начинают отпирать лавочки. Пелагея Прохоровна зашла в лавочку и попросила Христа ради.
– Бог с тобой!
– сказал лавочник.
– Батюшко! Я совсем не знаю, што мне делать…
– Н-ну, не разговаривай. Украла, поди, узел-то? Вот городового позову.
– Уж я просилась и в полицию - не берут.
В другой лавочке ей подали кусок черного хлеба. Она очень обрадовалась этому куску и тотчас съела его. Это удивило лавочника, и он с насмешкой спросил ее:
– Видно, ты давно голодаешь-то?
Пелагея Прохоровна рассказала, как она отошла от места и попала в часть. Лавочник попросил у нее паспорт и, удостоверившись в справедливости ее слов просмотром билета, дал ей еще хлеба и посоветовал идти на Никольский рынок.