Генерал Ермолов
Шрифт:
— А ты?
— А что я? Подобно тебе, вскочил на коня, шашку из ножен долой... — Кирилл Максимович помолчал, вздохнул горестно, — ...шашку долой и на лету так с коня-то и сверзился. Срамота одна, а не воинская доблесть... А ведь, помнится, в малолетстве и без седла лихо скакал.
— Карты и донесения покрали, басурмане?
— Если б басурмане! Свои расстарались. Вольную волю ценой предательства выкупить решили. Эх, Федя! Хоть то благо, что неграмотными воры оказались. Не тот ларец схватили, где военные донесения и важные депеши из столиц, а тот, в котором Алексей Петрович личную переписку хранил. Но всё одно — беда.
— Злодеев поймали, дядя?
— Куда там! Скрылись, убегли вместе с ларцом. Помнишь ли чернявого волжанина? Того, которым ваши казаки чеченом обзывали?
— Как не помнить...
— Так вот он пропал и ещё двое. Валериан Григорьевич искали, догоняли, но всё попусту. На одно надеемся: предавшие христианскую веру сами преданными окажутся, не минуют воздаяния.
Каждый из них был в сверкающем шлеме, кольчуге, с круглым щитом и тонкой пикой в руках. Аслан-хан выделялся среди прочих богатством сбруи и оружия. Орденская звезда Святого Владимира блистала на его груди.
Всадники затеяли безумную круговерть. Прах земной стоял столбом на лужайке перед землянкой Ермолова. В облаках пыли мелькали стройные ноги курахских коней и арабских рысаков, звучали громкие возгласы, мелькали преисполненные воинственного воодушевления лица.
Отряд встречали с почётом, не хватало только общего построения и полковой музыки. И Ермолов, и Сысоев вышли на площадь, сопровождаемые адъютантами, штабными офицерами и прочими чинами, служащими при штабе.
— Его сиятельство князь Мадатов привёл воинство из рейда по чёрным горам, — шептал Максимович в ухо Фёдору. — Глянь-ка, глянь! Вот тот молодой татарин, видишь? Орден Святого Владимира на груди его, как и у старшего брата. Это Гасан-ага, меньшой брат Аслан-хана.
Фёдор уже и сам приметил молодого воина на белоснежном арабском скакуне, со знаками отличия полковника на сабле, с русским орденом на красно-чёрной ленте.
На коне одного из воинов, позади седла болтался мужичок, худой, плешивый, заросший неопрятной бородой.
Пленный? Не похоже. Наконец всадники умерили пыл разгорячённых коней, бешеная карусель сверкающих доспехов, пик и щитов остановилась. Всадники спешивались. Громко переговариваясь, они сбрасывали в пыль седельные сумки. Сверзился на землю и странный мужичонка. Он неподвижно лежал на земле, спрятав лицо в пыльной траве и тяжело дыша. Фёдор встрепенулся:
— Неужто, Кузьма?
— Вроде русский... — подтвердил Максимович.
— Урус солдат, — один из всадников свиты Аслан-хана приблизился к ним. Сверкающий шлем он держал в руке. Длинные, до плеч, волосы его поседели от дорожной пыли. Кольчужная рубаха закрывала его тело до колен, броня покрывала предплечья и голени.
— Ранен, болен. Кирилл-ага, вода, еда, отдых... — молвил всадник, хищно улыбаясь. Азарт недавнего боя горел в его глазах. Фёдор украдкой рассматривал вождя вражеского племени, и вековая, неутолимая ненависть зашевелилась в его груди. Рука легла на эфес шашки — простого чеченского Волчка, выданного ему взамен оружия, изготовленного руками деда. Максимович извлёк клинок из нутра одного из дорожных сундуков Алексея Петровича, бережно развязал бечёвку, отбросил в стороны полотнища холстины. Клинок блеснул матово. На лезвии, под рукоятью Фёдор увидел клеймо в виде волчьих челюстей.
— Это Волчок, Федя. Знакомься.
Фёдор принял Волчка. Клинок ладно пришёлся по руке, хоть и легковат показался.
«Эх, где же ты, сестрица Митрофания! — подумал Фёдор тоскуя. — Пользует тебя дикий зверь лесной. Употребляет во славу басурманского бога, сшибая христианские головы с плеч!»
Огромный жеребец бурой масти вылетел из клубов пыли. С его оскаленной морды падали клочья пены, пустые стремена усердно били по бокам. Всадник уже не правил конём. Его смуглое лицо исказила гримаса боли, на шитой золотым галуном черкеске и в чёрных кудрях запеклась кровь, бурые пятна покрывали чепрак и генеральские аксельбанты.
— Рустэм-ага ранен, — галдели татары.
— Ранен, что ли, Валериан Григорьевич? — встрепенулся Кирилл Максимович.
— Настиг меня свинец... — всадник рухнул с седла в руки Самойлова и Бебутова.
— Несите генерала ко мне! — скомандовал Ермолов. — Григорий! Скачи в лазарет за лекарем. А ты, Кирилл Максимович; что стоишь столбом? Неси всё, что в хозяйстве имеем для помощи раненым героям!
В поднявшейся суматохе Фёдор не заметил, как оказался наедине с татарским рыцарем.
— Чего стоишь, урус? — Гасан-ага топтался на пороге дома Ермолова. Кольчужные кольца поскрипывали при каждом движении. Щит и пику он небрежно бросил возле крыльца генеральского дома.
— Товарищ твой — не воду пил, не лепёшка ел — пыль грыз. Двадцать вёрст скакали мы, догоняя поганого Цицу-торгаша. Шали — сожгли, Герменчук — сожгли, Автуры, Гельдиген, Майртуп — всё сожгли. Поганого Цицу — не поймали. Шли дальше, быстро, быстро. Рустэм-ага впереди. Догнали Цицу, отбили товар, отбили урус аманат...
Речь татарского рыцаря прервал Николаша Самойлов.
— Его сиятельство князь Мадатов просил передать тебе, Гасан-ага приказ располагаться на отдых. Завтра на закате его высокопревосходительство генерал Ермолов ждёт твоего высокородного брата Аслан-хана и тебя на товарищеский ужин, — произнёс он, церемонно кланяясь.
Когда Фёдор смог наконец добраться до Кузьмы, тот уже и на ноги поднялся и принялся жаловаться:
— Всего измордовали, изуверы... ой-ёёёё... един раз смирти избегнул, так они вторично подвергнуть хотели... на коне бешеном по лесам дни и дни мотали... всю душу вытрясли, едва лишь удержал её, душу-то, в горсти, тай и горсть-то ослабела... Уж не чаял тебя узреть... Федя, ты ли?
— Я, Кузьма, я.
Фёдор поначалу пытался подхватить товарища под мышки, но тот никак не хотел становиться на ноги. Тогда казак изловчился взвалить солдата на закорки. Так и нёс он Кузю через весь лагерь до госпитального шатра, где и свалил мучным кулём на несвежую соломенную подстилку: