Чтение онлайн

Другие о происхождении Млечного пути рассказывают иначе: бог – проныра Гермес, как всегда исполненный всяческих каверз и хитрых уловок, так же наблюдавший по просьбе отца за своим новорожденным смертным братом, вознес оставленного матерью младенца Алкида на высокий Олимп. Там вездесущий вестник Зевеса, бесшумно скользя по воздушной дороге на крылатых талариях незаметно проник на женскую половину в пышном чертоге Владыки Олимпа. Приблизившись незаметно к Гере, он крепко усыпил ее крылатым своим кадуцеем и положил Алкида на ее обнаженную грудь. Голодный ребенок сразу стал жадно сосать, он стал как сын Геры, и она уже тогда стала его приемной матерью. Когда вездесущий бог крылоногий отнял Алкида от чудесной груди, так и не проснувшейся Геры, объевшийся малыш отрыгнул часть молока, из которого в небе возник Млечный Путь, а на земле – белые лилии – священные растения Геры, символизирующие ее женскую добродетельность и телесную чистоту.

Существует множество мнений о том, когда именно ребенка, названного при рождении Алкидом, стали звать Гераклом. Например, некоторые считают, что это произошло после кормления Герой Алкида, и Геракл означает «вскормленный Герой».

Согласно поэтической «Астрономии» Гигина, из-за чрезмерной жадности Геркулес высосал из груди Геры слишком много молока и не смог удержать его во рту; оно вытекло из его уст, и так появился Млечный круг.

Существует так же рассказ, что в те времена, когда Мать великих богов Рея подала первому коронованному правителю богов Крону для проглатывания камень вместо очередного младенца, жестокому и хитроумному супругу не понравился вкус камня, и он приказал накормить его грудным молоком. Богиня женского изобилия Рея, испугавшись, что Крон догадается о ее обмане, так крепко сжала свою набухшую грудь, что брызнувшее во все стороны божественное молоко образовало в небе Млечный Путь (Круг).

Как бы на самом деле не появился Млечным Путем, но он стал дорогой, заметной с земли своей сверкающей белизной в глубине черного неба. Это дорога для всевышних богов под кров Громовержца, из их атрий в его царский чертог.

Сладкоголосый лирик Пиндар поет, как Алкида, спящего в шафрановой пелене, белокурая Гера узрела с золотого трона и, преисполнившись праведным гневом, двух змей огромных мощно ринула на него.

Домочадцы Амфитриона рассказывают, как однажды вечером, когда Алкиду было всего восемь месяцев, Алкмена, сама искупав и накормив грудью близнецов, уложила их на щите, который был медью окован – взял его Амфитрион, как трофей во дворце царя Птерелая. Не забыла Электрионида подложить под близнецов и мягкие пуховые подушки, накрыв их одеялом из пушистой овечьей шерсти. Перед тем, как деток покинуть, Алкмена ласково молвила, нежно погладив ребячьи головки:

– Спите, младенцы мои, спите сладко, чудесные дети. Счастливо нынче засните и счастливо встаньте с зарею.

Она щит покачала немного, и крошки дружно заснули. В полночь по приказу Геры могучий Морфей, на мягких крыльях незримых по царскому чертогу рея бесшумно, с помощью отцовского усыпляющего жезла, маковой настойки и рога с другими снотворными соками быстро сковал своими сладостными, но крепкими, как путы объятьями, всех до единого, кто был во дворце Амфитриона.

Потом к чародейке и колдунье трехликой дочери Зевса Гекате, добровольно оставившей чистейшие выси эфира и снизошедшей в подземные пустоты вечного хаоса, Гера, спустилась в Эреб. Когда требовала необходимость Гера умела отбросить присущую ей властность и сейчас голосом искательным, обратилась к деве перекрестков, знающей магию, с просьбой такой:

– Не Гадес, брат мой ужасный и не супруга его суровая Персефонея, а именно ты Геката – истинная хозяйка всего загробного мира! Ведь только ты ведаешь зелья, которые смягчают пламя огня, путь перекрывают светил и бездомной луне закрывают на небо дорогу. Ты появляешься на земле в зловещие лунные ночи, с ярко пылающими факелами в руках, в сопровождении самых страшных существ подземного мира, среди которых две огромные пятнистых змеи с немигающими красными глазами и шесть черных собак, способных разорвать на части медведя и даже горного льва… Не исполнишь ли, Хтония, то, о чем попрошу я? Пусть твои две пятнистых змеи сегодня во дворец Амфитриона проникнут и там стиснут своими крепкими челюстями головы двух младенцев, рожденных Алкменой. Если жизни лишатся эти мальчишки, вечно я буду тебе благодарна, богиня высокой судьбы.

Змееволосая дева Геката воздела огненный светоч смолистый и улыбнулась зловеще в ответ, и от этой улыбки точеные белые плечи подняла супруга Кронида к самым ушам, как будто ей стало неуютно и зябко. Тут все собаки мерзко завыли, и Гера судорожно стала тереть лоб белой рукою, словно хотела стереть все, что сказала или обратить все в забавную шутку.

Геката меж тем дунула дважды в особый свисток и на ее свист, колышущий воздух, приползли, шелестя чешуей, две огромных пятнистых змеи с горящими как угли глазами и замерли у ее ног, с высоко поднятыми головами. Трехликая дева перекрестков наклонилась и что-то зашептала тем змеям, при этом быстро делая различные жесты руками. Она семь раз раздвинула руки, и Гера догадалась, что Геката показала ворота, потом ладонями Кратейя изобразила дворец и два маленьких шара – головы младенцев. Змеи грациозно головами кивнули в ответ и по знаку Гекаты, расправили свои пятнистые кольца и, словно гибельные две стрелы, ринулись по воздуху в Фивы.

И вот драконы, не встречая препятствий, уже вползают в двустворчатые настежь открытые двери дворца, объятого могучим Морфеем, и гибкими извиваясь телами, быстро скользят по гладко отесанному полу, на женскую половину дома в недра просторного гинекея.

Сенека поет, как грозно ползли два гада с гребнями на головах, навстречу им младенец полз и смотрел в не мигавшие глаза змеиные, пылавшие жутким огнем, спокойным, уверенным взглядом. Был безмятежен Алкид, в кольцах тесных сдавленный, когда ручонками по – детски нежными шеи раздутые зажал.

Пиндар поет, как новорожденный сын Зевса смело поднял голову змеям навстречу, простер неодолимые руки к первому в своей жизни смертельному бою с чудовищами, сжал шеи обеих змей и долгим удушьем выдохнул жизнь из извивающихся перед смертью несказанно ужасных пятнистых тел.

Ферекид поет, как в крае щита узрев змеиные страшные зубы, заплакал Ификл, и, свой плащ шерстяной разметав ногами, попытался бежать. Но, не дрогнув, Геракл их обеих крепко руками схватил и сдавил жестокою хваткой, сжав их под горлом. Змеи то в кольца свивались, обхватывая ими грудного ребенка, с рожденья не знавшего плача, то, развернувшись опять, выход пытались найти из зажимов, им горло сдавивших.

Наутро, первой проснувшаяся Алкмена, изумилась своему крепкому сну, вспомнив, что ночью к детям она ни разу не встала. Необутая, неодетая она в тревоге вскинулась с пурпурного ложа и, поспешив к сыновьям в одних подвязках, обнаружила их обоих мирно спящими в люльках своих, причем Алкид сжимал в пухлых детских кулачках шеи двух пятнистых змей. Царице показалось, что змеи извиваются, и она в ужасе завопила на весь дворец:

– Амфитрион, поднимись! Здесь две огромных змеи! От ужаса говорить я не в силах. Встань же, скорее беги к нам, не надев на ноги сандалий! Разве не слышишь ты, как раскричался наш младший малютка?