Глазами Лолиты
Шрифт:
Иные картины лихорадочно мелькали у нее перед глазами, картины, которые она насильно затолкала тогда в дальние подвалы памяти. Она снова стояла рядом с Инной, прижимаясь спиной к холодному камню древней стены и, не веря собственным глазам, следила, как под экзотические звуки тройки с бубенцами невеста, томно извиваясь, заводит руки за спину и сбрасывает на пол бюстгальтер. Никаких грудей под ним нет — там, где должны были быть груди, темнеют плоские коричневые соски, окруженные завитками волос.
А невеста уже расстегивает крючки на юбке, которая белой пеной падает к ее ногам, открывая прозрачные кружевные трусики на стройных — не слишком ли стройных для девушки? — бедрах и тоненький золотой пояс с пристегнутыми чуть повыше колен ажурными чулками. Гибкими вращательными движениями бедер невеста начинает медленно-медленно спускать трусики вниз…
На сцене полуобнаженная Зара делала то же самое — гибкими вращательными движениями бедер она медленно-медленно спускала вниз трусики. Взгляд ее скользнул по лицу Габи и застыл на миг, словно магнетически притянутый нахлынувшими на ту воспоминаниями. Длинные темные глаза в неправдоподобно мохнатых, скорей всего, наклеенных ресницах, сузились в напряжении, как будто искали в закромах памяти что-то забытое. И тут же расширились и закрылись — она вспомнила, конечно, вспомнила!
Чуть замедлив волнообразное качание бедер, Зара начала мелким зигзагом приближаться к Габи, не отрывая от нее горячего напряженного взгляда, в котором смешались испуг, угроза и мольба. А может, все это было просто игрой воображения, — чего человеку не почудится спьяну? Но нет — певица подходила все ближе и ближе, она уже почти нависала над Габи, словно хотела вонзить ей в лицо острые каблуки своих концертных туфель.
И тут Габи охватил леденящий ужас — сейчас случится что-то непоправимое! Голос разума прошептал невнятно — «ну что может случиться!». Взгляд Зары пронзал Габи смертоносным лучом, и другой голос, подсознательный, уже не шептал, а вопил: «Когда случится, будет поздно! Беги отсюда поскорей!».
Габи вскочила и, бросив на ходу краткое: «Я ухожу!», стремительно помчалась к двери, ловко огибая тесно составленные столики. Эрни молча побежал за ней, не решаясь вопросами вызвать шквал неприязненных выпадов и угроз со стороны других гостей клуба. Толпа в зале была слишком накалена представлением, и не стоило ее раздражать.
Открыть входную дверь оказалось не просто — зачарованный зрелищем охранник никак не мог понять, почему Габи, откинув занавес, тянет на себя неподатливую дверную ручку. Этого не мог понять и Эрни.
«Куда ты? — попытался он остановить Габи, рвущуюся бежать невесть куда, только бы подальше отсюда. Но куда можно было бежать? Перед ними высилась глухая крепостная стена с кусочком звездного неба над ней, позади — здание клуба без единой светящейся точки, вправо и влево уходили невидимые во тьме переходы и лестницы. — Чего ты так испугалась?»
«Она меня узнала!» — пробормотала Габи, прижимаясь мокрой щекой к плечу Эрни.
«Зара узнала тебя? Ведь ты раньше о ней даже не слышала!» — не поверил Эрни.
«Но она меня слышала! Я три часа подряд пела ей русские романсы!».
«Ты пела — ЕЙ? Ну, ты даешь!»
«Именно — я ей, а не она мне. Причем я стояла так близко, что ее дыхание шевелило мне волосы. Вот только она — совсем не она!»
«Я вижу, у тебя совсем крыша поехала. Ни к чему тебе было пить столько водки! Пошли!».
Осторожно нащупывая путь, они двинулись сперва влево, потом вверх по каким-то бесконечным ступенькам, пока не пришли в тупик. Тогда они повернули обратно, спустились вниз по тем же ступенькам и направились вправо. Там тоже оказались ступеньки, которые вели вниз. Все это время, пока они, оступаясь, брели в полной тьме по щербатым древним ступенькам, на внутренней стороне век Габи то и дело возникала непостижимая картина, не имеющая никаких корней в виденной только что реальности. На картине было изображено мертвое лицо Зары с широко открытыми длинными глазами в неправдоподобно мохнатых, скорей всего, наклеенных, ресницах. Глаза были каменно неподвижны, как никогда не бывают глаза у живых.
Видение исчезло только когда они вышли, наконец, на слабо озаренную площадку, напоминавшую дно колодца. В одном из верхних окон за розовой шторой горел свет, освещая каменные плиты и подвешенные вдоль стены горшки с цветущими кактусами. В дальнем углу площадки притаились новые ступеньки, на этот раз ведущие вверх. Эти ступеньки вывели их прямо к каменному бассейну с археологическими раскопками, откуда путь к машине был ясен и прост. Эрни взял Габи под руку:
«Ты вся дрожишь! Ты и вправду так испугалась?».
«Если б ты знал! Если б ты знал, что я видела! Я никогда никому не рассказывала, — хочешь, я расскажу тебе?».
«Валяй, рассказывай, — согласился Эрни с усмешкой, усаживая ее на пассажирское сиденье. — Только истинную правду, ладно?».
«Да у меня бы фантазии не хватило такое выдумать!»
И она начала с самого начала — про Инну, про арфу, про старинную турецкую башню без электричества.
«Я думаю, во всем этом была какая-то тайна. Зачем надо было устраивать свадьбу в таком странном месте и без единого гостя?».
«Но я еще не знаю, что на этой свадьбе произошло», — трезво отозвался Эрни, петляя и кружа в хитросплетении яффских улочек.
И Габи, очертя голову, бросилась в омут своих запретных воспоминаний. Оказалось, она видела почти все и помнит такие подробности, о которых даже не подозревала. Чем больше она рассказывала, тем больше увлекала своим рассказом Эрни, в результате чего он окончательно заблудился и остановил машину на какой-то темной площади, окруженной тенями неосвещенных домов, по виду не жилых.
«Мне тоже нужно слегка проветрить голову, — сообщил он, сбрасывая пиджак, — да и ноги затекли. Давай сядем на заднее сиденье, распрямимся и расслабимся».
Габи почему-то не сразу разгадала его замысел, а может быть, разгадала, но подсознательно скрыла это от себя самой. Она охотно пересела на заднее сиденье и, откинувшись на спинку, наткнулась на протянутую руку Эрни, который немедленно охватил ее плечи и погрузил кудрявую голову в ямочку у основания ее горла.
«Рассказывай, рассказывай, — прошептал он хрипло. — У тебя такой дивный голос и пахнешь ты одуряюще!».