Шрифт:
Екатерина Кокурина
Глазами женщины
Сон
Тени пришли ко мне. Тени женщин, давно умерших, или никогда не живших. Кого только не было среди них! Блудницы и монахини, крестьянки и знатные дамы, красавицы и дурнушки... Все они были я и не я. Они тесным кольцом окружили меня, и каждая громко умоляла выслушать ее историю. Еще немного, и они растерзали бы друг друга, а может, и меня заодно. "Стойте!
– - закричала я.
– - Успокойтесь! Я выслушаю вас всех. Начнет... ну, вот, хотя бы ты..."
Судьба
О Финн Мак Кумал, зачем ты упрекаешь меня в измене? Зачем бередишь мои раны? Да, я виновна пред тобой, не спорю, но могла ли я поступить иначе, чем поступила?
Ведь ты, доблестный Финн, никогда не искал моей любви. Ты просто подумал, что настало время взять себе жену, и начал подыскивать ее. Ты пришел свататься ко мне, решив, что я буду тебе достойной супругой, раз красотой и умом превзошла всех дев Эрин. Разумом, а не сердцем, выбирал ты жену, о Финн! И все, что случилось после -- твоя расплата.
Сердце мое не знало любви. Все вокруг по кому-то вздыхали, но только не Грайне. Ни один прекрасный юноша не привлек моего взгляда. И мне, по совести, тогда все равно было, за кого выйти замуж. Вспомни, что я ответила на твое сватовство: "Стать женой Финна Мак Кумала для меня честь". И это воистину так, о Финн. Но только сердце мое молчало.
И после, на свадебном пиру, когда все пили чашу за чашей за молодую жену Финна, я радовалась и гордилась, а сердце все так же молчало. Вдруг две белых гончих, что лежали у моих ног, стали драться из-за брошеной кости. Какой-то светловолосый юноша подбежал и так ловко разнял их, что я рассмеялась. Юноша, улыбаясь, поднял на меня глаза, и мне показалось, что мир озарился. Это заговорило, наконец, мое сердце. Так пришла ко мне любовь к юному Диармеду, твоему племяннику.
Не думай, о Финн, что я сразу решилась изменить тебе. О, больше всего на свете я хотела бы, чтобы ты никогда не сватался ко мне! И, пока ты бражничал с воинами, я сидела и размышляла: "Финн, отважный предводитель Воинства Фианов, оказал мне великую честь, предложив стать его женой. Но Финн не любит меня, как и я не люблю его. Диармед самый красивый юноша, какого я видела, и в глазах его горит сама молодость. Сердце мое пылает от любви к нему. Так что же мне выбрать -- долг или сердце? Могу ли я заставить свое сердце молчать? Нет, никогда. Это судьба". И я решилась.
Дождавшись, когда ты и большинство воинов отяжелели от выпитого вина и уснули, я подозвала Диармеда и призналась, что полюбила его. Я стала просить его убежать со мной прямо сейчас, со свадебного пира. Но Диармед, хоть сердце его пылало так же сильно, как мое, не хотел предавать своего родственника и господина. Душа его содрогалась при мысли о подобном бесчестьи. И он хотел предпочесть долг любви.
Тогда я сказала:
– - Не думай, о Диармед, что ты так легко сможешь отвергнуть меня! А что, если против одного долга я поставлю другой? Я накладываю на тебя гейс и запрещаю когда-либо расставаться со мной!
И тогда Диармед смирился, ведь нарушить гейс -- еще большее бесчестье, чем предать господина. Подумай сам, о Финн, мог ли твой племянник поступить иначе? О, нет, все мы попали в сети судьбы.
В ту же ночь мы бежали. И хотя нас преследовали, словно оленей, мы были счастливы своей любовью. Но иногда Диармед мрачнел. Как-то раз он сказал мне:
– - Я ни о чем не жалею. Но сердце говорит мне, о Грайне, что недолгим будет наше счастье, а месть Финна будет ужасна.
Я возразила:
– - Финн Мак Кумал не только доблестен, но и справедлив. Позже мы повинимся ему, и он не сможет отказать нам в прощеньи. Ведь только любовь была виною нашего проступка.
Так я думала тогда. Что ты скажешь на это, о Финн? Где была твоя справедливость, когда ты обманом завлек своего племянника в западню и погубил его? Неужели душа твоя не содрогнулась от такого вероломства?
Когда Диармед услышал твой рог, призывающий на помощь, он, позабыв все распри, поспешил на твой зов. А я поспешила вслед за Диармедом, чтобы, если понадобится, встретить с ним вместе и смерть, и бесчестье. Скажи мне, о Финн, как случилось, что бесстрашный Диармед умер?
Ты молчишь. Разве месть так сладка, чтобы ради нее погубить родную кровь? Ведь ты не любил меня, Финн, и я не успела еще стать твоей женой -зачем же ты мстил? Ответь мне, ответь!
Ты плачешь! О, не плачь, не плачь! Прости меня, доблестный Финн, я не хотела быть жестокой. Я знаю, ты не мог поступить иначе, как не могла и я. Это наша судьба, злая судьба.
Спасение
Имам Ахмед ибн Ибрагим аль-Гази, прозванный Левшой, огненным смерчем прошелся по эфиопской земле. Стон и плач неслись отовсюду. Страна была разорена и разграблена, почти все церкви и монастыри -- разрушены. Среди того немногого, что еще уцелело, была драгоценнейшая жемчужина Эфиопии, Лалибэла.
О, Лалибэла, восьмое чудо света! Никто и никогда не создавал ничего подобного тебе! Огромные храмы, изваянные в скалах, уходят глубоко под землю, как другие возносятся высоко в небо. В тяжелые времена родилась Лалибэла. Построенные среди гор храмы-убежища несколько веков защищали христианство от нападений разъяренных мусульман. Мудрость и богатство, накопленные здесь, были неисчислимы. Но наступили времена, когда и Лалибэла должна была пасть. Имам Ахмед неумолимо приближался к ней.
Накануне того, как войти в Лалибэлу и предать ее огню и мечу, имам увидел страшный сон. Суровый голос, звенящий и пронзающий сердце, сказал ему: "Если имам не спасет завтра женщину, он умрет!" Левша проснулся в лихорадке, чувствуя тяжесть во всех членах. Страшные слова продолжали звучать в его ушах и заставляли сердце болезненно сжиматься. Имам стал искать женщину, которую он мог бы спасти, но ни одной женщины не осталось в округе -- все они разбежались и попрятались, напуганные приближением его войска. Полный недобрых предчувствий, имам Ахмед отправился осматривать храмы Лалибэлы, о чудесах которых ходили легенды.
Сумрачной и жуткой показалась ему Лалибэла. Бесчисленные подземелья, ведущие в самые недра земли, заманивали души в преисподнюю. Странные, вытянутые лики святых смотрели со стен, кто с укором, кто с насмешкой. Ужас все глубже проникал в душу Ахмеда. Ужас и ненависть к чернокожим монахам в черных рясах.
Войдя в Бетэ Ымануэл, самый большой и богатый храм Лалибэлы, имам приказал развести посреди храма костер и согнать к нему всех монахов. Странное дело -- чем ярче разгорался костер, тем сильнее бил Левшу озноб. Он поднял глаза и замер -- с потолка жутким взглядом, полным угрозы, на него смотрели двенадцать апостолов. Ахмед зажмурился и попытался справиться с собою. Тут согнанные в церковь монахи затянули заунывные псалмы. Отзвуки их голосов разносились по подземелью, рождая странное эхо, полное вздохов и всхлипов. "Зов шайтана!" -- ужаснулся имам.