Глиняный мост
Шрифт:
Если что и было ему ясно, так это одно.
Нужно сесть.
И он быстро нашел себе прибежище на диване.
Кот облизнул морду и бросился.
Оглянувшись, Убийца увидел Гектора в момент прыжка – плотный серый ком шерсти и полосок – среагировал и поймал. По крайней мере, на мгновение, задумался: погладить или нет? Но Гектору было все равно – он мурчал на весь дом, прямо на коленях Убийцы. Он даже выпустил от удовольствия когти и кромсал Убийце бедро. И тут пришел кто-то еще.
В это было почти невозможно поверить.
Это они.
Это они.
Мальчики идут, а я здесь сижу, придавленный самым тяжелым в истории человечества домашним котом. Его как будто придавило наковальней, но при этом еще и мурчащей.
На сей раз это оказался Генри, убирающий челку с глаз и деловито направляющийся на кухню. Он был не так весел, но спешил, точно, не меньше Рори:
– Да, молодчина, Ахиллес, не забуду. Представляю, как Мэтью вечером взбесится.
Еще бы!
Генри полез в холодильник и на сей раз продемонстрировал кое-какие манеры:
– Друг, ты не мог бы чуток убрать башку, а? Бла-адарю.
Он позвякивал пивными банками, доставая их и закидывая в холодильник, – и вскоре снова вышел за порог, торопясь в Бернборо-парк, а Убийца снова остался.
Что происходит в этом доме? Неужели никто не почует убийцу?
Нет, так просто не обойдется, и вот он обдумывает – на сей раз поверженный на диване в состояние природной невидимости. Он застрял где-то между ее утешительной милостью и ее постыдным бессилием – и сидел, бесхитростный и спокойный. Вокруг него в вечернем свете вихрился циклон кошачьей шерсти. Золотая рыбка вновь пошла войной на стекло, а голубь пустился рысью.
Сзади за ним наблюдало пианино.
Человек-гиря
В Бернборо-парке, собрались наконец все, жали руки, смеялись. Кайфовали. Пили, как то свойственно подросткам, со всей жадностью и открытостью. Окликали «Эй!» и «Алё!», спрашивали «Где ты пропадал, блин, падла пьяная?» Сами об этом не подозревая, они были виртуозами аллитерации.
Едва Генри выбрался из машины, первым делом он удостоверился, что Клэй уже в подтрибунной раздевалке. Там он встретит сегодняшнюю команду: шестерых пацанов, все ждут его, а потом будет вот что.
Они выйдут из тоннеля.
Каждый из шестерых займет позицию где-то на четырехсотметровой дорожке.
Трое – на отметке в сто метров.
Двое – на двухстах.
И один – где-то между тремястами и финишем.
Наконец, самое важное: каждый из шестерых будет изо всех сил мешать Клэю пробежать этот единственный круг. Но это легче сказать, чем сделать.
Что до толпы зрителей, то они угадывают исход. Каждый называет какое-то время, и тут уже начинается работа Генри. Он с большой охотой принимает ставки. Кусок мела в руке, старинный секундомер на шее – и он готов.
Сегодня несколько человек подступили к нему сразу же, у подножия трибун. Многие из них для Генри даже не были реальными людьми – просто прозвища с пристегнутыми к ним пацанами. Ну а мы всех их, кроме двоих, увидим здесь и тут же бросим, они навсегда останутся такими балбесами. И это, если подумать, в общем, милость.
– Ну, Генри? – подскочил к нему Короста.
Парня с таким прозвищем можно только пожалеть: он весь был испещрен струпьями разных форм, размеров и цветов. Вроде как он начал откалывать всякие дурацкие штуки на велике в восемь лет, да так и не унимался.
Генри почти уже пожалел его, но все же предпочел презрительно усмехнуться.
– Что «Ну»?
– Он выдохся?
– Не особо.
– Он уже сбегал по Сракиной лестнице?
На сей раз это Чохарь. Чарли Дрейтон.
– А в гору на кладбище?
– Он молодцом, не ссы, машина просто.
Генри потер руки в радостном волнении.
– Но у нас там тоже шестеро из лучших. Даже Старки.
– Старки! Эта сучара снова здесь, что ли? Ну, это накидывай, думаю, не меньше полминуты.
– Да ладно те, Рыба, Старки только языком. Клэй пролетит мимо, не заметив.
– Срак, сколько там этажей у вас, я забыл?
– Шесть, – ответил Генри. – И, кстати, ключик подзаржавел. Организуй нам новый, и я, может, даже позволю тебе ставить бесплатно.
Срака, курчавый, курчаволицый, облизнул курчавые губы.
– Ну? Серьезно?
– Ну ладно, может, за полцены.
– Эй, – вступил в разговор парень по прозвищу Дух. – А с какого это Сраке бесплатно ставить?
Генри оборвал его, пока и обрывать-то было нечего.
– Так уж вышло, Дух, бледный ты хуй, у Сраки есть кое-что для нас полезное: он полезный человек.
Шедший рядом Генри поучал:
– А вот ты, с другой стороны, бесполезный. Сечешь?
– Ладно, Генри, а если так?
Срака решил поторговаться.
– Можешь взять мой ключ, если примешь у меня три ставки на гратис.
– На гратис? С каких пор ты у нас, блин, француз?
– А по-моему, это не французы говорят гратис. Это, Генри, кажись, немцы.
Голос донесся со стороны; Генри обернулся.
– Ты, что ли, Жова, лохматка охеревшая? Ты в прошлый раз и по-английски-то не особо мог!
И к остальным:
– Только поглядите на этого чудилу!
Смех.
– Молодцом, Генри.
– И не думай, что «Молодцом, Генри» поможет тебе выпросить скидку.
– Эй, Генри…
Срака. Еще один заход.
– А что, если…
– Да боже ж мой!
Генри яростно закричал, но это была притворная ярость, не настоящая. В свои семнадцать он изведал большую часть того, что может обрушить на человека жизнь в шкуре одного из Данбаров, и неизменно улыбался, каково бы ни пришлось. А еще он пристрастился к этим средам на Бернборо и к мальчишкам, глазевшим с забора. Ему нравилось, что у них они – главное событие середины недели, а для Клэя – лишняя тренировка.