Чтение онлайн

гомеровские боги восходят к древним эпическим прототипам, свободная артистическая

игра воображения у поэтов сделала их живыми индивидуальностями, участниками

трагедии и комедии, лишенными всего сверхъестественного.

У Гомера меньше всего примитивности и наивности. У него уже определенное

интеллектуальное недовольство древней мифологией. Он уже стоит на плоскости

ионийской натурфилософии, и он предшественник интеллектуальных, моральных и

духовных проблем позднейшей греческой философии.

в) Заключительные замечания о трагизме Гомера. Для правильного суждения о

трагизме Гомера очень важно остерегаться тех обывательских представлений об этом

предмете, которыми отличаются весьма многие авторы, писавшие на эту тему еще с XVIII

в.

Прежде всего под трагическим часто понимают просто нечто ужасное или страшное,

тем самым разрушая это трагическое как специальную категорию.

Во-вторых, если воспользоваться в абстрактной форме приведенным выше

определением трагического, то и по этой линии часто было бы весьма трудно провести

различие между эпосом и трагедией. И там и здесь выступают какие-нибудь общие начала

(народ, племя, семья, человеческие идеалы, сословия, учреждения, идеи, и т. д. и т. д.); и

там и здесь эти общие начала выступают в виде отдельных индивидуумов, которые

являются их носителями; и там и здесь эти индивидуумы находятся во взаимном

противоречии, друг друга отрицают, друг с другом борются и часто погибают. Специально

трагизм начинается с того момента, когда на первый план выступают именно отдельные

индивидуумы, а их взаимная борьба или гибель отстраняют на задний план

воплотившееся в них общее начало. Оригинальность и неповторимость дееспособной

личности – вот то, чем трагедия отличается от эпоса, в котором идея вечного возвращения

делает безболезненной, а часто даже и мало значащей гибель отдельных индивидуумов.

Игнорирование этого специфического отличия трагизма от эпоса аннулирует все ужасные

события в эпосе как именно трагические, как бы они ужасны ни были в объективном

смысле и сколько бы мы их ни приводили. Поэтому такая статья, как «Об Омере как о

[196] трагике» (перевод из французского журнала, «Труды вольного общества любителей

российской словесности», 1822, ч. XX, стр. 188-199), излагающая только ужасные события

у Гомера, ровно ничего не говорит на тему об его трагизме.

В-третьих, трагизм вовсе не есть так же просто драматизм, так как драма может быть

не только трагедией. Поэтому определение перипетийных моментов в эпосе, как это

делает, например, Э. Бете, тоже ничего не дает для понимания трагизма у Гомера.

Тем более ничего не дает для понимания трагизма у Гомера формальное

распределение материала по отдельным драматическим сценам, как это делает Бассетт в

своей прекрасной книге о гомеровской поэзии. Ведь подобного рода разделение на хоры и

диалоги было не только в трагедии, но и в комедии.

Наконец, в-четвертых, даже если мы и сумеем выделить подлинно трагические

элементы в гомеровских поэмах, это все же останется абстрактной метафизикой, потому

что у Гомера, кроме трагедии, мы находим и комическое, и юмор, и сатиру, и иронию, и

еще много других эстетических категорий, которые слиты у него в единый и нераздельный

стиль, в единое нераздельное мировоззрение, Еще надо уметь объединять трагизм Гомера

со всеми прочими свойственными ему эстетическими категориями, и только тогда можно

надеяться на правильное понимание гомеровского трагизма. В частности, например,

трагизм Гомера удивительным образом отождествляется у него с полноценным

жизнеутверждением, с глубокой любовью к жизни, с неустанной бодростью и с

оптимизмом.

6. Комедия. Черты комизма тоже рассыпаны по обеим поэмам достаточно обильно.

Кроме того, и оттенков этого комизма у Гомера тоже немало. Сначала скажем несколько

слов о комизме более высоком и тонком, а затем и о комизме низком и грубом. И это не

везде только комизм или комическое, но именно комедия, т. е. само литературное

произведение, построенное комически.

а) Высокий и тонкий комизм мы находим у Гомера в следующих местах. Вот феаки

привезли Одиссея на его родной остров и оставили его там в спящем виде. Проснувшись,

Одиссей не знает, где находится. Но о нем заботится его всегдашняя покровительница

Афина Паллада, которая и является ему в виде прекрасного и нежного юноши. На ее

вопрос о том, что он за человек, он рассказывает о себе целую вымышленную повесть и

притом очень длинную. Тогда Афина Паллада открывается ему и начинает журить его за

все это вранье, улыбается, треплет его по щеке и даже произносит такое признание (Од.,

XIII, 296-299):

Ведь оба с тобою

Мы, превосходно умеем хитрить. И в речах и на деле

Всех превосходишь ты смертных: а я между всеми богами

Хитростью славлюсь и острым умом. [197]

В устах великой богини, недоступной никаким смертным, это звучит, конечно,