Gone
Шрифт:
– Э-э... скажите мне: что вы лично сделали за истекшие две недели смены?
Андрюша молчал. Перечисление всех мелочей представлялось ему несколько унизительным делом.
– Огонек после отбоя?.. Но, э-э... согласитесь, что этого как-то мало...
Андрюша помолчал и произнес:
– Лучше меньше, да лучше.
Начлаг рассыпал бумаги по столу и ошеломленно поднял на него глаза. Секунд десять он открывал и закрывал рот, и наконец спросил:
– Что вы имеете в виду?!
На этот вопрос невозможно было ответить.
– Нет; что вы имеете в виду?!
– Ничего.
– Ах, ничего!!
– ...но дальше ничего изречь не смог: только гневно собирал листы снова в стопку, переворачивал, подравнивал, причем чем больше подравнивал, чем больше листов выбивалось обратно... "Интересно, что на них написано?" - думал Андрюша.
Видя, что начлаг как-то иссяк, в разговор вступила Надежда Иосифовна:
– Скажите, Андрей... а какое отношение вы имеете к этой девочке - Журавлевой Свете, если не ошибаюсь?..
– Что значит - какое отношение? Отношение вожатого к своему пионеру.
– Нет, просто я замечала, что вы ей уделяете какое-то повышенное внимание, не укладывающееся в рамки взаимоотношений между вожатым и его подопечными... Вы, надо сказать, мало общаетесь со своими ребятами, и только Света и Лена как-то в центре вашего внимания. Как-то это... наводит на странные размышления...
– Мне непонятны Ваши рассуждения. К каждому необходим свой подход: уделять всем одинаковое количество времени просто нецелесообразно.
– Однако ваш подход... несколько иного порядка... Не мне вас учить, что может из этого получиться. Вы - вожатый, и вам доверили детей; вы несете за них ответственность. Ваши же действия... просто неприемлемы с этих позиций.
– Мне непонятно, о чем вы говорите.
...Начлаг слушал, и в нем росли испуг и беспокойство. Чрезмерно близкие отношения вожатого с пионеркой - этого еще не хватало... Черт знает, что еще можно от него ожидать... А что, если они УЖЕ... и тогда...
В испуганной фантазии начлага росли все новые и новые картины, он подумал, что необходимо провести медицинскую экспертизу... потом представил, что из этого выйдет. Какой позор, если подозрение не подтвердитс я... а если подтвердится? Позор еще больший. Он, начальник лагеря...
"Нет, никакой экспертизы! А ему... ему же нельзя... нельзя оставлять его с детьми! Немедленно... надо что-то делать... Только что?.."
– Я отстраню вас от работы!
– вскочил начлаг.
– Как нравится.
– Что!?
– Как вам нравится, говорю.
– М-м... э-э.., - но продолжения фразы опять не последовало... Начлаг был растерян полностью, ему хотелось забыть все и остаться одному; а в следующую секунду опять приходил страх за возможные деяния этого вожатого - что-то все же надо было делать, но что?..
...Он стучал, и стучал, и стучал свей стопкой бумаги по столу, и становился все более нервным. Вдруг он произнес:
– Идите.
– Что?
– Идите!
Андрей ушел.
– До свидания...
Начлаг не ответил, только хмуро опустил надоевшую стопку на дальний край стола... А Надежда Иосифовна сразу заговорила:
– Да снять его с работы за такое! Поставить на подмену. Или вообще из лагеря выгнать! Какое безобразие, и ведет-то себя как!.., - и так далее и в том же духе еще довольно долго; а начлаг думал, что выгнать из лагеря - это как-то слишком, а поставить на подмену - это ничего не дает; он же и там будет заниматься развращением несовершеннолетних!
– Э-э...Так надо ему просто запретить!
– Что? Так он же даже не признает свою вину, ведет себя как нахал, и...
– Э-э... а что же делать?
– Так снять его с должности! Или выгнать!
– Ну, выгнать, это... А если поставить на подмену - вы полагаете, это все равно? Речь ведь не только э-э... о развале работы, а еще и о... э-э...
– Венеамин Андреевич, он заслуживает немедленного увольнения. Просто хам! И как он...
– А не слишком ли это..
– Слишком? Да что вы! Выгнать его в три шеи! Если такого оставишь, он же весь лагерь превратит... ну я не знаю во что, просто неприлично сказать...
– А выгнать, вы полагаете... э-э... надо?..
...Так они разговаривали довольно долго, а может, и не так - восстановить подробности уже очень трудно; да и не стоит, пожалуй, отягощать данную главу слишком обильным повествованием; пусть лучше читатель воспримет ход мыслей начлага и старшего педагога как некое авторское упрощение действительных событий... Итак, начлаг все колебался, но каждое новое рассуждение говорило в пользу предложенного решения: Андрея выгнать. Вспомнили и прочие "неприглядные" поступки вожатого второго отряда; постепенно начлаг утвердился в своем убеждении, что это сразу решит все проблемы, и успокоился. Надежда Иосифовна была довольна: этот нахал и хам Андрей наконец получит по заслугам.
– Ладно. Значит, завтра, э-э... приказ? Прямо так сразу?..
...Однако отметим здесь еще одну черту начальника лагеря: когда решение было уже принято, и он больше не колебался, переубедить его становилось абсолютно невозможным, даже если неправота начлага становилась очевидной. К несчастью, в тот вечер с ним не было никого, кроме Надежды Иосифовны; иначе суровое решение начлага не стало бы уверенностью.
Кстати, Наташу в тот вечер так и не нашли. О ней просто не вспомнили.
18.
На следующее утро, еще до линейки, Андрюшу вызвали к начлагу и потребовали написать заявление об увольнении по собственному желанию. Что он и сделал.
Перед линейкой Андрюша вернулся в отряд, тщательно выстроил всех пионеров, и, встав перед строем, сообщил:
– С сегодняшнего дня начальство лагеря больше не нуждается в моей помощи. Таким образом, меня выгоняют. Поднимите руки, кто согласен с этим решением.
Строй вскипел. Все были явно возмущены происшедшим: "Нет!" - кричали пионеры,- "Мы не согласны!.." Вместо линейки все гурьбой отправились к резиденции начлага, и остановить это побуждение было совершенно невозмрожно.