Гордость

Привычный вид панели транспортера растворился, и едва с легким пощипыванием процесс дематериализации перенес Маккоя на поверхность Эты Скорпии IV, его место заняла новая панорама. Молочно-белое солнце этой системы уже утонуло за горизонтом, и глубокие тени набросили свои покровы на лужайку перед зданием посольства Федерации. Моросил мелкий дождик, и Маккоя пробрала дрожь, когда холод прокрался под его утепленную полевую куртку.

Посольство, некогда величественное сооружение, теперь было разваливающимся на части зданием с отметинами и разрезами от огня разрушителей. Главный корпус оставался еще более-менее целым, но административное крыло исчезло, уничтоженное полностью. В гаснущем свете дня только остатки вентиляционных труб стояли словно часовые… Из тлеющей громады здания поднимался толстый клуб дыма. От едкого запаха обугленного дерева, смешанного со сладковатым, почти тошнотворным ароматом плавящегося пластика Маккой зажал нос.

Лужайка изобиловала огромными земляными кучами в тех местах, где упали звуковые гранаты. Маккою они казались работой какого-то гигантского безумного крота. Дверь посольства, целиком стеклянная, с медными украшениями, была разбита вдребезги, и он видел внутренность просторного вестибюля. Люстра, некогда изящно покачивавшаяся над мозаичным полом – возможно, не ранее чем сегодня утром, – лежала спутанная и растрескавшаяся, все призматические подвески раскололись.

Внутри здания не было и признака жизни. Ни света из разбитых окон, ни движения. Было так же тихо и неподвижно, как в центре урагана. Или, язвительно подумал Маккой, как в эпицентре ядерного взрыва, что более соответствует ситуации.

В отдалении он видел оранжевые сполохи, отбрасываемые пылающей столицей. Революционеры жгли, грабили, убивали, в ярости одним махом уничтожая достижения нескольких поколений, уподобляясь клингону Кх'миру, развязавшему эту гражданскую войну. Маккой услышал резкий звенящий звук дизрапторного выстрела, рикошетирующие камни и кирпич, и подпрыгнул, когда бомба разорвалась метрах в семидесяти от того места, где он стоял.

В отдалении он видел оранжевые сполохи, отбрасываемые пылающей столицей. Революционеры жгли, грабили, убивали, в ярости одним махом уничтожая достижения нескольких поколений, уподобляясь клингону Кх'мыр'у, развязавшему эту гражданскую войну. Маккой услышал резкий звенящий звук дизрапторного выстрела, прошедшего рикошетом о камни и кирпич, и подпрыгнул, когда бомба разорвалась метрах в семидесяти от того места, где он стоял.

– Доктор, – голос Спока вывел его из оцепенения, напомнив Маккою, что он здесь не один. – Я обнаружил слабые признаки жизни внутри посольства.

– Значит Сарек может быть еще жив? – спросил Маккой, стараясь говорить тихо. Двое офицеров службы безопасности были проинформированы о текущей ситуации. Но, зная Спока, он счел нужным не упоминать личность посредника Федерации, пославшего сигнал бедствия, который и привел их сюда.

– Такая вероятность существует… – голос Спока оборвался, когда он заметил тело, лежащее лицом вниз в вестибюле. Это безошибочно был человек; вернее, то, что от него оставалось. Спок едва заметно побледнел, и снова поправил на правом плече сумку с аварийным снаряжением, – Полагаю, мы проверим.

С фазером наизготовку, Спок широкими шагами направился к руинам. Пробираясь следом за ним через хаос разбросанного по широкой аллее мусора, Маккой стал замечать в вулканце все усиливающееся, но подавляемое беспокойство.

Джим Кирк, сидя в своем командирском кресле, пытался разгадать, с чем же пришлось столкнутся наземному отряду. Зная, что клингоны без сомнения где-то поблизости и, возможно, перехватывают сообщения, он предупредил Спока, чтобы тот не выходил на связь до тех пор, пока не будет готов к возвращению на корабль.

На "Энтерпрайзе" была объявлена красная тревога, и, хотя Кирк приказал отключить сирены больше часа назад, алое сияние тревожного статуса по-прежнему озаряло лица экипажа мостика кроваво – красными отблесками, подчеркивая всю серьезность их миссии. Радиомолчание было мерой предосторожности, и капитан считал это вполне приемлемым в таких ситуациях в прошлом. Теперь он понимал, почему. В тех случаях он сам был с десантом на поверхности, а не ждал в беспокойстве на борту "Энтерпрайза".

Имеющаяся на данный момент информация была далеко не утешительной. Они находились на низкой синхронизированной орбите над столицей, и сканеры корабля обнаружили в атмосфере следы использования тяжелой артиллерии, но никакой радиации – по крайней мере пока.

"Даже клингоны не такие дураки", – с горечью подумал Кирк.

Что больше всего его волновало, так это данные о посольстве, которые получил Спок. Оно несомненно все еще стояло, по крайней мере большая его часть, но силовое поле было либо отключено, либо каким-то образом пробито.

Капитан выстукивал пальцами на подлокотнике центрального кресла тревожную дробь. Затем, поняв насколько громко это звучит, резко остановился. Отведя взгляд от главного обзорного экрана, он осознал, что рядом с ним стоит Ухура. Как долго она стояла здесь, дожидаясь, пока он заметит ее, Кирк не знал.

– Простите, лейтенант, – пробормотал он, беря протянутый ею планшет. Слегка проглядев его, он нацарапал свои инициалы и вернул ей.

– Это тяжелее, чем кажется, – ответила она с понимающей улыбкой.

– Что?

– Ожидание.

На секунду капитан уставился на нее, и тут до него дошел смысл слов. Сколько раз Ухура сидела на этом мостике, в ожидании и беспокойстве? Как часто он самолично вносил лепту в ее тревоги, не связываясь для проверки тогда, когда был должен? В этих темных милых глазах он увидел отражение своих собственных страхов, и вздохнул.

– Это чертовски трудно, – признал он со слабой улыбкой.

– Вы же знаете мистера Спока, – мягко сказала она. – Он скурпулезный и привык докапываться до сути.

– Скурпулезный в сборе данных, – угрюмо ответил Кирк. – И равно скурпулезный в попадании на пути разнообразных летающих снарядов.

– Они там, внизу, не так уж долго, – приободрила Ухура.

– Меньше десяти минут, – тревожно ответил Кирк. Он смотрел вперед, на опустевшую научную станцию – как будто ожидал, что Спок исправит его оценку времени более точной цифрой.

Маккой навидался на своем веку изуродованных в боях тел, но резня, учиненная в посольстве превосходила и Цестус III и битву при Донату V вместе взятые. Перед его глазами все плыло от бессильной ярости за безвинных, погибших здесь. Даже потеря одной-единственной жизни, которую можно было предотвратить, вызывала у Маккоя гнев. Но то, что тысячи погибли из-за чего-то настолько незначительного, казалось непостижимым.