Город Мечтающих Книг
Шрифт:
Я поднес письмо поближе к глазам. Меня обуревало возбуждение: почерк моего крестного! Сомнений нет, это письмо Данцелота!
«Дорогой юный друг!
Благодарю тебя, что ты прислал мне свою рукопись. Без преувеличения скажу, что считаю это произведение самым безупречным образчиком прозы, который когда-либо попадал мне в руки. Оно тронуло меня до глубины души. Надеюсь, ты простишь мне такую банальность, но ведь я не знаю другого способа выразить то, что чувствую: этот текст перевернул мою жизнь, прочитав его, я решил бросить ремесло писателя и в будущем ограничиться преподаванием базовых его приемов — в особенности Хильдегунсту Мифорезу, моему юному крестнику во литературе».
И вновь при упоминании моего имени меня пронзило странное чувство. Словно невидимую нить протянуло это письмо через пространство, время между мной и Данцелотом. На глаза у меня навернулись слезы.
«Но тебе я могу сказать лишь одно: тебя мне учить нечему. Ты уже знаешь все, и вероятно, много больше меня. В твои юные годы ты — уже состоявшийся писатель, более гениальный, чем все классики, которых я когда-либо читал. В сравнении с той малостью из-под твоего пера, какую мне довелось прочесть, вся замонийская литература кажется сочинением первоклассника. В твоем мизинце таланта больше, чем во всем Драконгоре. Тебе я могу посоветовать только одно: отправляйся в Книгород! Спеши, лети туда! Все, написанное на данный момент, тебе следует показать дельному издателю — тогда твое будущее обеспечено. Ты гений. Ты величайший писатель всех времен. Твоя история только начинается.
С глубочайшим почтением.
На меня, дорогие друзья, это обрушилось как удар молнии. Последние фразы не оставляли сомнений: передо мной письмо, которое Данцелот написал как раз тому, кого я ищу, и его он послал в Книгород. Этот листок побывал в руках Данцелота, потом — у таинственного писателя, а сейчас попал ко мне. Нить завязалась в узелок, скрепив Данцелота, неизвестного писателя и меня. Я шел по следу, потерял его и снова обрел — в недрах лабиринта. У меня кружилась голова, подгибались колени.
— О! — простонал я и поискал, на что опереться.
Гольго меня поддержал.
— Тебе нехорошо? — спросил он.
— Напротив, — проскрипел я. — Замечательно.
— У тебя такой вид, будто ты увидел призрак.
— Именно так.
— В нашем хранилище обитает множество призраков прошлого. Хочешь увидеть еще какие-нибудь? — спросил Гольго.
— Нет, спасибо, — ответил я. — На первый раз с меня хватит.
Завтрак и два признания
Остаток дня прошел за ормованием. Среди прочих я отгадал Нейриха Генге («Не знаю, о чем я тоскую, / Покоя душе моей нет. / Забыть ни на миг не могу я / Преданье далеких лет»), Дамона Ростэна («Дорогу гвардейцам гасконским, / Мы вольного юга сыны, / Мы все под полуденным солнцем / И с солнцем в крови рождены») и Рету Дель Братфиста («Дети очень любят снег, счастливо с ним играют» — ну вы же знаете, мои начитанные друзья: Дель Братфист одержим снегом! [14] ).
14
«Рета Дель Братфист и его одержимость снегом» — тут Мифорез предполагает знание читателями мидгардской высокогорной лирики и ее самого значительного представителя. Многие поколения замонийских школьников, в том числе самого Мифореза, терзали этими морозными стихами, в которых главную роль играют снежинки, сосульки, ледяные узоры на стекле и замерзшие ноги, а все потому, что писатель никогда не покидал своего высокогорья и просто не мог себе представить ландшафт, который не был бы покрыт вечными снегами и льдом. По достоверным сведениям, Рета Дель Братфист знал 258 слов для обозначения снега.
На следующее утро завтрак (запеченные книжные черви и чай из корней) мне принесли Гольго, Кип и Данцелот. Пока я ел, они наблюдали за мной внимательно, да что там, почти с нетерпением, и тут мне в голову пришел неожиданный вопрос:
— А вы-то что едите? С тех пор, как я здесь, я не разу не видел, чтобы книжнецы хоть чем-то питались.
Троица смущенно покашляла.
— В чем дело, ребята? К чему эта вечная таинственность? К чему бесконечное покашливанье и хихиканье? Вы что-то от меня скрываете! Или в историях про вас все-таки есть доля истины, и вы просто меня откармливаете, чтобы потом сожрать?
Я сказал это наполовину в шутку, но стоило словам сорваться у меня с языка, они повисли в пещерке явной угрозой.
Кипьярд, Гольго и Данцелот с напряженным вниманием уставились в разные углы.
— Ну же, что вас тут питает?
— Питать, читать; читать, питать, — какая собственно разница? — загадочно ответил Гольго. — Всего лишь махонькая буковка.
— О чем ты говоришь?
— Да скажи же, наконец! — пихнул толстячка локтем в бок Данцелот.
Гольго пристыженно опустил глаза.
— Это довольно неловко, — негромко произнес он. — Но в слухах, какие распускают про наши пищевые привычки охотники, есть доля истины.
— Вы жрете все, что попадается вам на пути? — Я отодвинул миску с червями.
— Нет. Другой слух.
Мне пришлось напрячь память.
— Вы поглощаете книги?
— Вот именно.
— Вы… едите книги?
— Нет. Да. В каком-то смысле. Но не на самом деле. Как бы объяснить… — Гольго с трудом подыскивал слова.
— Мы не едим страницы и корешки, — спас его Кип. — Или едим, но не как книжные черви. Просто дело в том, что мы насыщаемся чтением.
— Как-как?
— Нам довольно неловко, — ответил Гольго, — что духовный процесс чтения вызывает у нас самое банальное пищеварение. Но такова жизнь. Мы питаемся чтением.
— Поверить не могу! — рассмеялся я. — Это очередная ваша шуточка? Верно?
— С чтением мы не шутим, — с серьезной миной отозвался Кип.
— Впервые слышу такую нелепицу, а нелепыми историями я уже сыт по горло. Но как, скажите на милость, такое возможно?
— Сами не знаем, — отозвался Гольго. — Мы же книжнецы, а не ученые. Но поверь мне на слово, дело обстоит именно так. А в моем случае даже слишком наглядно. — С угнетенным видом он сдавил складки у себя на животе.
— А я могу читать, что хочу, и нисколечко не толстею, — сказал Данцелот.
— Ненавижу худышек, которые могут набивать себя чем угодно и не прибавляют при этом ни грамма! — сверкнул на него глазами Гольго. — Вчера он прочел три — три! — толстых барочных романа, и только посмотри на него. Худой, как жердь! А если я себе такое позволю, мне потом приходится неделями читать на диете.
— Разные книги по-разному питательны? — поинтересовался я.
— Конечно, нужно тщательно следить за тем, что читаешь. За романами особенно. Я сижу на строгой диете из лирики. Три стихотворения в день, не больше, — простонал Гольго.
— Сижу на строгой диете из лирики! — передразнил Кип. — Ты только сегодня на нее сел.
— Нам нужны лишь вода и спертый воздух, — объяснил Данцелот. — В остальном нам хватает чтения. И мы пока не определили, в каких книгах больше всего питательных веществ.
— У классиков! — строго одернул его Гольго.
— Необязательно! — возразил Кип. — Я годами сидел на авангардистской лирике горных стрелков и был тогда в наилучшей форме.
— Собственно говоря, это слишком хорошо, чтобы быть правдой, — задумчиво сказал Данцелот. — В катакомбах мы такие единственные, остальные здесь или пожирающие, или пожираемые, или хищники, или добыча. А печатного слова на всех хватает.