Чтение онлайн

– А теперь, милейший, - раздался сзади голос Витебского, - спусти брюки, сначала ты удовлетворишь меня своей задницей, а потом я заклею тебе ротик и пошурую в твоей дыре кое-чем другим.

Он захохотал каким-то диким смехом, в котором звучало злобное торжество.

Мотя невольно слегка повернул голову. Он увидел торчащий в возбуждении огромный фиолетовый член Мирона, а в руках тот держал что-то длинное, не то на веревке, не то на шнуре, и конец этой длинной штуки в полумраке слабо светился алым. Даже на расстоянии чувствовался этот жар.

"Паяльник", - догадался Мотя. Он тихо ахнул или застонал. Мирон не понял, и бесшумно свалился прямо ему под ноги.

– Дерьмо, - прорычал Витебский и пнул его носком блестящего ботинка. Он дернул за шнур, выключая паяльник, отбросил его прямо на стол зашипел лак полировки. А сам потянулся за бутылкой с минералкой, чтобы плеснуть на голову упавшего в обморок Шклявого.

И вдруг его сразило ощущение, что происходит все совсем не так, как ему показалось или подумалось. Он вскинул голову и посмотрел в сторону лежавшего Моти, но того на полу не было.

Напружинившись, как пантера перед смертельным прыжком, Мотя уже стоял в нескольких шагах от него, держа в руке револьвер, направленный прямо на Мирона.

Витебский инстинктивно подтянул брюки и увидел свое отражение в зеркале: один лишь блеск безумных глаз.

– Пожалуй, в нашем романе пора поставить точку, - улыбнулся Мотя.
– Ты был прекрасен, Мирон. Мне жаль...

Витебский не услышал выстрела. С пробитой головой он упал на стол, зацепив недопитую бутылку коньяка, а потом сполз на пол. Кровь смешалась со стекающей темной жидкостью.

– Очень жаль, - повторил Мотя, вздохнув, и оглядел себя: не забрызгался ли он. В сторону Мирона он не смотрел. Потом взял шляпу и тихо вышел, прикрыв за собой дверь.

В "Золотом руне" было время вечернего гуляния. Мотя стремительно поднялся на второй этаж, прошел анфиладой комнат мимо бильярдного зала, мимо помещения, где играли в рулетку, мимо кабинетов ресторана, на ходу поздоровался кое с кем. Потом спустился к центральному входу, миновал двух величественных швейцаров, которым сунул на чай, а они предупредительно раскрыли перед ним дверь на улицу. Он вышел на площадку перед входом и направился к главным воротам, откуда обычно выезжали автомобили. Ворота медленно, с лязгом раздвинулись перед ним.

Свернув в противоположную сторону от того крыла, где находилась охрана, Мотя быстро вышел на оживленную улицу и через несколько минут поймал автомобиль.

В Москве становилось неуютно. Надо было срочно подумать об отдыхе. Мотя ехал на одну из своих квартир, о существовании которой знало считанное число особо доверенных людей, и прикидывал в уме, что возьмет с собой в предстоящий вояж.

Когда Елена очнулась и приоткрыла глаза, она увидела, что находится в незнакомой светлой комнате с высоким потолком. Она никак не могла сообразить, что с ней произошло и почему она здесь, на этой железной кровати с грубым постельным бельем. Но сама по себе комната ей даже понравилась, в ней было много воздуха и тишины.

А потом она увидела мужа. Артур Нерсесович сидел в кресле рядом с крохотным журнальным столиком, на котором в беспорядке лежали какие-то свертки. И на нем был странный зеленоватый халат. Елена сначала даже не узнала его: лицо, темное и горестное, обрюзгло, как от глубокой усталости.

– Ты проснулась, радость моя, - проговорил он, - наконец-то! Когда ты спишь, ты еще прекраснее.

Елена машинально поправила волосы и удивилась бледности и прозрачности собственной руки. С ней что-то случилось, но что? Как ни пыталась, она не могла ничего вспомнить, но напряжение вспоминания неожиданно отозвалось тянущей ломотой в висках.

– Я упала? Что со мной?
– жалобно спросила она.
– Почему-то болит и кружится голова.

– Это пройдет, моя радость, - так же размеренно сказал он, ну словно учил ее языку. Так говорят на пластинках, помогающих обучиться иностранному языку.

– Ты не хочешь сказать мне, что произошло, - пробормотала она. Ты заставляешь меня делать усилие, чтобы вспомнить...

А он молчал, забыв о своих терзаниях в эти дни, и радовался наступившему часу счастья: она очнулась, выкидыша не случилось, а ведь этого больше всего боялись доктора.

– Да не надо ничего вспоминать. Ты действительно упала, упала в обморок. Перемена давления, небольшой сосудистый криз. Все, Елена, все остальное нормально.

Она как будто не смела еще о чем-то спросить его, глаза ее заметались, но он потянулся к ней и ласково погладил проступающий под одеялом живот. Тогда она вздохнула и улыбнулась. И тут же вспомнила все: свою одинокую прогулку по городу, свой страх в телефоне-автомате, его голос, их встречу на Патриарших прудах, разговор... То есть она бы не смогла сейчас пересказать содержание этого разговора, но прощальный его смысл вновь наполнял все ее существо нестерпимой мукой.

Елене стало жутко, ей показалось, что она вновь теряет сознание, она побелела, а Артур Нерсесович мгновенно подскочил к ее кровати.

– Елена, - умоляюще сказал он, - ты нужна мне, понимаешь? Не думай о плохом...

Муж смотрел на нее властными, налитыми кровью глазами, которые в одно и то же время грозили, вожделели, молили...

Она молча поднесла его руку к своему лицу, прижалась щекой. Сердце ее разрывалось.

– Я - преступная жена, - заговорила она, как в бреду.
– Жена, которая дошла до последнего предела. Я желала тебе смерти. Господи, так не может больше продолжаться... Сжалься надо мной...

Он издал какой-то звук, похожий на стон, лоб его, прижатый к ее телу, горел будто огнем. И Елена расслышала слова:

– Я не могу отпустить тебя, не могу... Позволь мне надеяться, что ты хоть чуть-чуть полюбишь меня... Когда-нибудь...

– Сжалься, - сквозь подступившие слезы сказала она, - я не в состоянии заставить себя любить. Этого не может никто. Но ты не чужой мне, нет. Только не требуй многого, прошу...

– Хорошо.
– Артур Нерсесович выпрямился, провел ладонями по лицу, по волосам.
– Я буду терпелив и неназойлив, Елена. Я не стану препятствовать тебе ни в чем. Только сохрани мне ребенка. Сохрани себя...