Чтение онлайн

— Подожди!

Прыгая через две ступени, он бросился вверх. Вернулся с мягким старушечьим платком и радостно крикнул:

— Надевай вот, выпросил у своей хозяйки!

Сияющий, он смотрел, как Вера ловко повязывает платок, и улыбался. Потом привлек ее к себе и, как тогда, в морозном коридоре, нежно сказал:

— Какая ты у меня легкая и красивая.

И опять в глазах у него была черная колодезная глубина, и опять Вере показалось, что у нее закружилась голова.

И снова они шли по взбудораженному городу, прямо по проезжей части, не слушая хриплых криков извозчиков. Навстречу им спешили с красными бантами на груди солдаты, гимназисты, чиновники, заключенные. Пахло дымом, талым снегом. На улице носились мухами хлопья сажи. Горело здание окружного суда. Люди толпились около него, но никто не тушил пожара. Выбрасывая в окна пушистые хвосты искр, рушились лестницы и потолки.

Далеко за Невой деревянно хлопали выстрелы; словно по каталу прошелся валек — разодрали тишину пулеметные очереди.

— Там, наверное, бой, — сказала Вера, и они, сразу поняв друг друга, заторопились на звуки выстрелов.

На перекрестке толпились люди. Звонкоголосый человек в легком пальто с бархатным воротником говорил с зеленой армейской повозки о том, что революция развяжет руки войскам для борьбы с прусским порабощением.

— Чего он мелет? — возмутилась Вера.

Сергей боком протиснулся к повозке и рывком поднялся над толпой.

— Товарищи! Революция развяжет руки для того, чтобы покончить с проклятой войной! — сорвав с головы шапку, крикнул он. — Армия поддержала революционный пролетариат Петрограда, она должна поддержать и сейчас.

Сергею восторженно аплодировали.

— Долой войну! — заключил свою речь Сергей и хотел спрыгнуть. В ту же минуту откуда-то сбоку, описав дугу, пролетел и ударил ему в голову обломок доски. Сергей пошатнулся и тяжело слез вниз. Толпа взревела. Солдаты бросились кого-то догонять. Когда Вера пробилась к Бородину, он сидел на снегу. Из раны на лбу вишневыми бусинами сочилась кровь.

Вера помогла ему подняться, отвела в сторону. В забитом снегом дворике посадила у плетеной решетки, подсунув под голову платок. Снегом обмыла рану и начала бинтовать.

— Очень больно? Очень, да?

Он слабо улыбнулся бледными губами.

— Ничего. Только голова гудит. Пойдем.

— Потерпи, потерпи. Еще немного, еще капельку, — проговорила она. — Они еще злобствуют, негодяи! Ведь чуть не в глаз...

Он смотрел на нее теплым, преданным взглядом.

— Мне хорошо. Ты не беспокойся. С тобой мне хорошо.

— Первое легальное задание — организуйте жилье и работу для товарищей, освобожденных из тюрьмы. Это вам ведь знакомо? — сказал Николай Толмачев.

Вера кивнула: да, знакомо...

В Общество Красного Креста на Сергиевской улице, где целыми днями находилась теперь Вера, приходили люди с восковыми лицами. Это были освобожденные из тюрем политические, прибывшие из дальних мест ссыльные. Курсистки-медички по Вериной просьбе искали для них в городе комнаты. А люди все прибывали, и негде было их разместить.

Верино внимание привлекло когда-то страшное, презренное здание общежития городовых на Покровской улице. Замусоренное, оно опустошенно смотрело побитыми окнами, словно чувствуя свой позор.

Институтские коридоры гудели от шума возбужденных голосов. Каждый перерыв шли митинги. Вера вскочила на стул, перевела дыхание.

— Товарищи! Товарищи! Необходима ваша помощь! Больные, измученные тюрьмой и ссылками люди скитаются без крова!

—В чем дело? Что она говорит? — зашелестели вопросы.

— Для них надо вымыть, привести в порядок общежитие, где жили городовые! — напрягая голос, кричала Вера.

— После городовых мыть пол? Ни за что! — скривив губы крикнула дородная курсистка.

— Причем тут городовые? Ведь для бывших ссыльных, — перебили ее первокурсницы.

Курсистка вскочила на подоконник, замахала рукой.

— Это позор, это позор, товарищи, убирать сор после городовых.

— Не все же время песни петь! — крикнула Вера. — Надо кому-нибудь для революции и полы мыть, и хлеб в Таврическом резать.

Она спрыгнула на пол, двинулась к выходу.

— Кто хочет помочь революции делом, идите за мной!

До самого вечера они мыли окна, выносили сор из бывшего общежития.

Не так уж много пришло курсисток, и работы хватило всем. Убирая тыльной стороной ладони упавшую на лоб прядь волос, Вера выпрямлялась и смотрела в сиявшие хрустальной чистотой оставшиеся целыми стекла. Внизу шумел город, бурлила толпа, произносились речи. Шла революция. Но и здесь шла она. В этом Вера была убеждена.

Общежитие гудело от споров и восторженных криков. Встречались старые товарищи по подполью, сталкивались в яростных поединках люди разных партий и убеждений. Всю ночь не гасился в комнатах свет. Вера слушала охрипшие от уличных митингов голоса. Не выдержав, вплетала свой голос в общий гул. Как-то она сцепилась с меньшевиком-грузином, считавшим, что сначала надо победоносно закончить войну и только потом проводить разные демократические преобразования.

— Нельзя, чтоб сейчас были острые противоречия. Кынжал на кынжал. Нельзя!

— А для чего же солдаты будут защищать такое, как вы заявляете, свое государство, которое им ничего не даст? — крикнула Вера.

Грузин обернулся, под смолью усов сверкнули фарфорово-белые зубы.

— Девочка?

— Это товарищ Вера, — почтительно подсказали ему.

— Девушка, товарищ Вэра, нада, дарагая, нэмного потэрпеть. Я горяч и то тэрплю, — и повернулся к спорящим.

Веру ужалила острая обида. «Дэвочка, тэрпеть нада...» Сдерживая себя, зло спросила:

— А вы знаете, что в деревнях и на заводах нечего есть, что умирают с голоду дети, что помещики и заводчики жиреют, поставляя на войну гнилье?