Чтение онлайн

Она ушла прежде, чем он проснулся.

Они избегали друг друга с момента Возрождения. Она считала, что для Диониса не существует табу насчет кровосмешения, но та его часть, которая по-прежнему была Дионом, видимо, неукоснительно следила за соблюдением дистанции между ними. Она же, в свою очередь, намеренно держалась в стороне, хотя ее раздирали противоречия. Как матери, мысль о том, чтобы иметь с ним секс, была ей отвратительна, но как менада, она…

Она его желала.

Эйприл закрыла глаза, чувствуя, что в затылке начинается тупое покалывание – признак нарастающей головной боли.

– Так ты пойдешь с нами?

Она открыла глаза, повернула голову и слева увидела Маргарет и Шейлу. Обе были в синяках, ссадинах и кровоподтеках. Обе широко улыбались.

– Так ты будешь участвовать в набеге?

Эйприл покачала головой.

– Ты ведь с ним еще ни разу не трахалась? – спросила Шейла.

– И не собираюсь.

– Но ты из нашего племени, – сказала Маргарет. – Это нужно!

– Прежде всего я его мать!

– Уже нет, – хихикнула Шейла.

– Уходите прочь, – разозлилась Эйприл. – Обе.

– Ты не оправдала наших надежд, – заметила Маргарет.

– И едва ли когда-нибудь оправдаю.

Сестры повернулись и, не говоря ни слова, двинулись по лугу туда, откуда пришли. Эйприл увидела на правой ягодице Шейлы красное пятно – видимо, кожа была содрана.

С одной стороны, ей очень хотелось присоединиться к ним сегодня ночью.

Но с другой – она желала убить их.

Мужчина рядом с ней слабо застонал и задвигался.

Она полежала неподвижно какое-то время, затем подняла бутылку и разбила ее о голову мужчины. Бедняга тут же потерял сознание.

И тогда она его снова оседлала.

Ночь.

Все четверо молча лежали в темноте задней спальни дома Холбрука. Ночь была наполнена какофонией звуков: включенные на полную мощность стереомагнитофоны, воспроизводящие любимую музыку хозяев; стонущие и ноющие звуки разного рода электронных музыкальных инструментов, среди которых можно было различить аккорды и любителей, и гитаристов-полупрофессионалов, раздающиеся из мощных усилителей, тарахтение машин, пьяные крики и вопли жертв.

Пенелопа попыталась представить, сколько еще разбросано по всей долине таких небольших группок людей, скрывающихся от нападения обезумевших банд, которые вначале насилуют людей, а затем убивают, раздирая тела на части. В конце концов, они-то четверо знают, что случилось на самом деле, знают, против чего выступают. Она не могла и вообразить, что могут ощущать сейчас другие люди, чудом оставшиеся нормальными.

Джек откашлялся.

– Единственное, что обнадеживает, – сказал он, – это полное отсутствие тайных замыслов. Безумцы Диониса все делают открыто. И нам не следует беспокоиться, что они прокрадутся сюда сейчас.

На полу, где спал Кевин, зашуршало одеяло.

– Но долго это продолжаться не может, не так ли? Я имею в виду, что рано или поздно люди там, во внешнем мире, узнают об этом. Они пошлют сюда войска или предпримут что-то другое, и все будет кончено.

Холбрук фыркнул.

– Все будет кончено, говоришь? И что же они предпримут? Станут бомбить Напу? Расстреляют Диониса, как Годзиллу? Учти, что мы здесь в меньшинстве, большинство людей с ним. Хотите знать, как долго люди могут выдержать такое? Посмотрите на Боснию. Вспомните блокаду Ленинграда. Черт возьми, история знает о случаях, когда небольшие группы настоящих верующих были способны отражать атаки большинства.

– А если мои матери узнают, что я здесь? – спросила Пенелопа. – Что, если они обнаружат, где мы прячемся? Где я прячусь?

– Я этих стерв расстреляю. Всех до одной. – В голосе Холбрука чувствовалась нотка грустной удовлетворенности.

– Почему же надо ждать, когда они придут сюда? – спросил Кевин. – Почему бы вам не отправиться на охоту за ними?

– Я как раз размышлял об этом, – сказал Холбрук.

После этого они все замолчали, и Пенелопа услышала вначале ровное дыхание Кевина, затем Джека и, наконец, Холбрука. Они все заснули.

Прошло еще много времени, пока она сама погрузилась в сон.

Пенелопа проснулась от жажды. Была еще глубокая ночь, кромешная темень. Остальные крепко спали. Во рту все пересохло, язык прилип к гортани, ей просто необходимо было напиться воды.

Тихо и осторожно она скинула одеяло и скользнула с постели. Обошла на цыпочках спящих на полу Холбрука и Кевина и, держась за стену, на ощупь вышла из комнаты в холл. Все еще опираясь о стену, она дошла до двери в ванную. Пенелопа собиралась войти, закрыть дверь и включить фонарь, чтобы найти кран и попить, когда услышала шум у входной двери.

Затем постучали.

И засмеялись.

Там, с той стороны двери, были люди, и они хотели войти.

Пенелопа застыла на месте, затаив дыхание. Из спальни не доносилось ни звука, мужчины спали. Она знала, что нужно возвратиться назад, разбудить их всех, но подумала, что Холбрук вначале откроет огонь, а уже после поинтересуется, кто там, и решила посмотреть сама. Может быть, эти люди ищут спасения от безумцев? Возможно, это жертвы, а не насильники?

В таком случае почему же они смеялись?

Ее глаза начали привыкать к темноте, и она медленно двинулась по направлению к гостиной. Она знала, что поступает глупо. Это было то, что ее всегда раздражало в фильмах ужасов, – идиотизм поведения персонажей, когда они, например, отправлялись на поиски монстров одни, без всякой помощи. И хотя разум подсказывал ей: так поступать глупо, – но все равно то, что она сейчас делала, казалось ей нормальным и естественным.

Потому что – и она это осознавала – смех этот звал и притягивал ее. Это должно было бы Пенелопу тревожить, но никакого беспокойства не было. Она испугалась, она была в ужасе, но это ее почему-то не волновало.