Чтение онлайн

Первым массовым наркотиком стал Пи-Си-Пи. Но реальное безумие началось, когда на смену Пи-Си-Пи пришли галлюциногенные грибы. Существовали секретные места, люди из уст в уста передавали координаты грибных полян, встречаясь, все вели особые шаманские разговоры. Милиция и антинаркотические ведомства не понимали, что происходит. Никому и в голову не могло прийти, что поход в лес по грибы может быть противозаконен. Сейчас… я даже не знаю, ест ли кто-нибудь грибы в наше время? Тогда их употребляли все.

В стране бушевала психоделическая революция. В советское время наркотиков, понятно, не было. Сейчас ты можешь употреблять или не употреблять. А психоделическая революция — это когда употребляли все. Любая творческая молодежь, собираясь в большом количестве, просто не могла без этого обойтись — неважно, были это музыканты, дизайнеры, поэты, художники, компьютерщики или диджеи…

Очень много известных музыкантов, резво начав, быстро закончили карьеру. Не было контроля, но главное — не было информации о том, куда все это ведет. Работая в TaMtAm’е, я если и не перепробовал все виды наркотиков, то уж точно видел в действии все их разновидности. Тима Земляникин из группы «Нож для фрау Мюллер» всегда был под наркотиками. Эдик Рэдт из группы «Химера» всегда был под наркотиками. Огромное количество людей умудрялись не выходить из астрала вообще ни на мгновение.

Большинство первопроходцев психоделической революции к нашим дням уже умерло. Тот же «Рэдт» под воздействием наркотиков повесился в парадной. Мне и до сих пор очень жаль, что все так вышло. Его группа «Химера» — наверное, это было самым интересным, что родилось в русском рок-н-ролле на протяжении 1990-х.

В 1993 году, накануне моего дня рождения, позвонил Эдик Рэдт. Он предложил отметить праздник в TaMtAm’е.

— Лёха! — кричал он. — Приезжай! Я все тебе покажу!

TaMtAm — тогда это было круто. Люди из клуба были как высшая раса. Мы покурили, подъехали, поднялись на второй этаж. Выступала группа «Хулиганы».

Это был мой 21-й день рождения, и я вдруг почувствовал себя в Лондоне. Я никогда не любил русскую музыку. Люди «рок-клубовской» волны были абсолютно бездарны. Но тамтамовские группы — это было совсем другое дело. После «Хулиганов» играть начала группа «Ятха». Они были настоящими шаманами: электроника плюс горловое пение. По тем временам это было дико прогрессивно. После «Ятха» были еще какие-то рокабилы, а в самом конце на сцену вышел Эдик.

Он с ходу включился и заиграл. Люди в зале просто сошли с ума. И вдруг Эдик вытаскивает меня на сцену, сует микрофон и орет:

— Пой, Лёха! Давай!

Это был день моего совершеннолетия. Я был в этом клубе первый раз. И сразу же из зала попал на сцену.

Рэдт орет:

— Пой, Лёха! Пой, говорю!

И я начал петь. Тогда я читал Альбера Камю и, помню, стал просто выкрикивать в зал какие-то фразы из его книжек. Я почти ничего не видел, только край сцены и чуваков из первого ряда. Они строили козочки из пальцев, прыгали, таращили на меня глаза, а за их спинами огромный невидимый мне зал орал:

— Кру-то! Кру-то!

Эдика Старкова все называли Рэдт. Он был лидером группы «Химера». С Эдиком я был знаком по Выборгу. Выборг — это маленький городок на границе России и Финляндии. Там находится единственный в России рыцарский замок. Эдик первым из выборгских парней перебрался в TaMtAm. Я был немного моложе, и в TaMtAm’е ко мне относились просто как к другу Эдика.

Выборг всегда был финским городом. Русские его заселили только после Второй мировой войны. Выглядит он как типичная Прибалтика. Плюс неподалеку лежит Петербург. То есть это, конечно, провинция, но совершенно особая. Даже в советские времена люди смотрели там финское телевидение, а когда вся страна слушала Accept, у нас даже последняя гопота предпочитала The Cure.

Родители у меня довольно рано разошлись, и после развода маме было негде жить. Она уехала в деревню, а отец пил как черт. Так что детство я провел с бабушкой. Бабушка была убежденная сталинистка и при этом — верующая христианка. Для последних дней империи такое сочетание — обычное дело.

Маленький, я выглядывал на улицу, а там был залитый солнцем асфальт, и на одной ножке прыгали девочки. Я был счастлив, потому что, когда тебе восемь лет, по-другому просто невозможно. Тогда ты еще не знаешь, что это счастье — последнее в жизни. Я бы все отдал, чтобы снова стать маленьким. Потому что дальше был ад.

Детство у меня было книжное. Книги тогда для меня были намного реальнее жизни. Советская фантастика… ясное, прекрасное будущее… все раз и навсегда понятно. Это сейчас я ничего не понимаю в жизни — до тринадцати лет я все понимал очень хорошо. Я был уверен, что вырасту и стану пионером-героем. Кем я буду работать — так вопрос не стоял, ведь пионеры-герои никогда не взрослеют.

Я был бабушкин внук. До четвертого класса я вообще не делал домашних заданий — и без этого учился на одни пятерки. Жизнь казалась очень простой и ясной. Я как-то очень верил в слова. Верил в то, что мир устроен разумно и жизнь можно прожить правильно. Я еще не знал, что всех нас просто дурят.

Ребенком я был низенький и толстый. Девочки категорически не обращали на меня внимания.

— Пожалуйста! — молился я. — Все что угодно, лишь бы нравиться девкам!

Как-то одноклассник привел с собой девочку и сказал, что она не возражает, если мы все сейчас ее отдерем. Девочка была рыжая и совсем маленькая: на год младше нас. Мы отвели ее в брошенное бомбоубежище и стали по одному заходить внутрь. Всего нас было трое. Я шел вторым.

Я расстегнул брюки, лег на нее сверху. Ноги у девочки были перемазаны чужой, еще теплой спермой. Прежде чем что-нибудь сделать, я спросил, как ее зовут? Она ответила, что Юля. А потом громко расхохоталась и сказала, что я — олух, и сую не туда.

Мне было четырнадцать, а организм у меня был словно у девятилетнего. Я панически боялся, что никогда не стану таким, как остальные. Организм у меня взрослел долго, а сознание не повзрослело и до сих пор. Я изо всех сил верил, что мир устроен правильно. Что все эти красивые слова чего-то на самом деле означают. Потому что, пока у меня была эта вера, жизнь шла… Я собирался прожить ее… как сказать?.. Тоже правильно… как положено… а потом все рухнуло и оказалось, что нет на свете ничего правильного. Я наконец понял, что красивые слова придуманы для того, чтобы взрослые люди просто могли делать все, что захотят.