Чтение онлайн

Мороженщик не рассердился, он продолжал накладывать порции.

— Да мы все по своей природе животные, сеньора. Понимаете, в чем дело?

Сантос сделал несколько шагов и снова обернулся, друзья продолжали звать его. Мальчишки вывалялись в пыли, на спинах у них виднелись ссадины, следы ногтей. Мороженщик улыбался, глядя в спину удалявшейся женщине.

Сантос наконец подошел к товарищам.

— Ну у тебя и выдержка! Представляю, какое мороженое ты нам принес.

Он встал в центре круга и протянул всем мороженое.

— Ты думал, в парк аттракционов пришел, что ли?

По пальцам Сантоса текли желтые струйки. Паулина лизала мороженое и смеялась. Остальные разбирали свои порции.

— Половина осталась, — возмущался Фернандо. — И вафли совсем размокли, вот зараза!

Сантос оправдывался:

— Это было жутко волнующее зрелище. — И он лизнул мороженое. — Они так здорово трепали друг друга. У малыша — редкий талант.

— Ну что я говорил? Он думал, что смотрит петушиный бой.

Вдруг Себастьян схватился за щеку и горестно воскликнул:

— Зуб!

Он бросил мороженое и завертел головой, не отнимая руку от щеки.

— Для больного зуба ничего нет хуже мороженого, — заметила Лусита. — Очень болит?

Себас кивнул. Неожиданный порыв ветра закружил в роще пыль и клочки бумаги, всем пришлось зажмуриться и прикрыть мороженое руками.

— Что это такое? — спросил кто-то.

Мороженщик торопливо закрыл крышкой свое пробковое ведерко. Вихрь уже пронесся и, перекинувшись на равнину на противоположном берегу, низко гнал облако пыли.

— Наверно, это осень, — сказал Фернандо.

Ветер улегся, и мороженщик снова открыл торговлю.

— Да, осень! — подтвердила Мели. — А вы чего хотели? Хоть бы осень была что надо. — И посмотрела на вершины деревьев, в которых только что шумел ветер.

Мигель растянулся рядом с Алисией и тронул ногой ее ногу.

— Ой, только не пятку, щекотно…

Кто-то переговаривался через реку, крича во все горло. Фернандо спросил:

— А на что тебе осень, Мели? Почему тебе так не терпится, чтоб она наступила?

Только Луси еще доедала мороженое.

— Мне всегда хочется, чтобы время проходило поскорей, — ответила Мели. — Я люблю разнообразие. Мне все надоедает, если это слишком надолго.

И она откинулась назад, заложив руки за голову. Подмышки у нее были выбриты.

— Что мне, что вам, каждому свое сполна досталось в этой жизни: на двух костях двенадцать, — сказал, обращаясь к Лусио, мужчина в белых туфлях. — А этому тоже номер неплохой вышел! Прокормить четверых детей — должно быть, головоломка не из легких.

Лусио согласился:

— Мы хоть знаем, что когда умрем, так ни для кого не будет особой потери. Скорей даже — избавление, гора с плеч.

— Что до моих, то я давно их избавил от всякого беспокойства. Вот уж пятнадцать лет, как в тех краях и не показываюсь. В мыслях даже нет. Пошлю открытку к рождеству на имя сестры, и то не всякий год — бывает, и забуду, — вот вам и все родственные связи. Единственное беспокойство, которое я им причиняю, и то лишь в том случае, если мою открытку читают.

— А кто там у вас? Родители?

— Мать, два брата и сестра. Отец умер, а мать снова вышла замуж.

— Значит, вы давно уже отца потеряли?

— Давно. В тридцать пятом. Мне, старшему, было тогда семнадцать. В девятнадцать меня призвали. Когда вернулся с фронта, в нашем доме уже поселился новый хозяин.

Лусио глотнул вина и сказал:

— Такое никому не понравится.

— Да, веселого мало. Приняли меня со всякими церемониями, думали, я проглочу эту пилюлю. А я не проглотил. Ну как вам это понравится: женщине тридцать девять лет, при ней трое взрослых детей, ни тебе денежных затруднений, ни бедности. А ей, видите ли, замуж понадобилось!

Лусио согласно кивал головой.

— Я не то что по гостям ходить, на улицу выйти не решался, и это, скажу вам, только потому, что мне за них стыдно было. А ведь, оказывается, все, кроме меня, знали и еще кое о чем. Никто, даже самые закадычные друзья, не посмели рассказать, какой кошачий концерт им устроили в ночь свадьбы. Это мне сестренка рассказала уже недели через две, как я приехал. Тут уж я и вовсе со стыда сгорел. И знаете, что я придумал? На следующий день встал пораньше, собрал чемодан, пошел в хлев и отвязал колокольчик у одного из наших быков. — Мужчина в белых туфлях тяжело задышал, лицо его стало угрюмым; он взглянул на дверь, провел ладонью по губам. — Они еще спали. А я стал у двери в спальню с чемоданом в одной руке и с колокольчиком в другой и ну давай звонить да звонить — все вызвонил этой счастливой парочке. На прощанье. Что тут было! Весь дом проснулся. Братья не вмешивались, я ведь старший. Да, верно, они думали так же, как я, только боялись сказать. Этот тип вышел и набросился на меня: «Это что ж ты своей матери такое устраиваешь?» А я ему и отвечаю: «Да нет, не матери, я больше для вас стараюсь». Он совсем озверел, полез на меня с кулаками, но я ему не дал до себя дотронуться. И все трясу колокольчиком у него под самым носом. Мать кричит с кровати, поносит меня на чем свет стоит, отца недобрым словом поминает и меня с ним сравнивает. Но с кровати так и не встала. Тогда я взял да и бросил колокольчик прямо ей на кровать, повернулся и ушел. Только сестра, заливаясь слезами, провожала меня до автобуса. Почти все в деревне уже знали о случившемся. Сами подумайте, каково сестре, бедняжке, пришлось, ей тогда было всего пятнадцать.

Лусио не поднимал глаз, чертя по полу копчиком ботинка.

— В семье чего только не бывает. Ну, а как же вы потом?

— Я прошел войну, да и лет мне было не так уж мало, так что жизни не боялся. В армии научился бороды брить — сегодня один попросит, завтра другой, так понемногу превратился в ротного парикмахера. И вот отправился в Бургос, где жил старшина, я с ним дружил в армии. Он меня устроил в парикмахерскую. Там я научился и всякой стрижке, но в конце концов мне надоело, и я ушел. Так и бродил с места на место. Одно слово — перекати-поле. Здесь, в Косладе, я впервые обосновался и открыл свое заведение. И, знаете, неприятностей все равно хватает. Вот почему я говорю, что мне в этой жизни достался шестерочный дублет. Ну, что вы скажете? Прав я?

— Конечно, все так и есть. Уж если ушел человек из дома непутем, по своей ли вине, по чужой ли, так непутем ему и бродить по свету. И никак тебе не выправиться. Раз не с той ноги ступил — пути не будет. И все равно, ты ли с родными плохо обошелся или они с тобой. Дело в том, что ты все это уносишь с собою, и никто тебе не поможет, сколько б лет ни прошло и уйди ты хоть на край света.

— Может быть, все так и есть, как вы говорите…

— Да иначе и быть не может. Всякий человек таков, каким его сделало обращение да обхожденье в семье, верно? И вот какие обиды или угрызения совести ты унесешь с собой, те и останутся на всю жизнь. От них не отделаешься, как ни упрямься, хоть об стену бейся лбом. Что ты вынес из отчего дома, чем бы оно ни было, то твое навсегда.