Химеры
Шрифт:
– Я вижу жабу, – процедил День. – И называю ее жабой. Я вижу болвана, и называю его болваном. Вы болван, господин Илен.
– Спасибо, Денечка, давно не слышал от тебя ласковых слов.
– Не обляпайся. Одиноко стало? Зверушку себе завел?
Рамиро скрипнул зубами, но сдержался, промолчал. Он опустил глаза и смотрел теперь на бриллиантовую заколку с цепочкой, скрепляющую шейный платок цвета сливы.
Он все еще надеялся разойтись миром.
– Пусть ЭТО, – тонкий палец с полированным ногтем ткнулся в Ньета. – Пусть ОНО проваливает. Продезинфицировать залу. Хлоркой.
– Мы закончим работу и уйдем.
– ОНО умеет работать?
Ньет молчал, слава идолам. Но во взгляде ясно читалось все, о чем он молчал. Чертов Денечка, думал Рамиро. Принесла тебя нелегкая! Предупредил бы, что приедешь. На полработы не смотрят, так какого ляда ты приперся?
– Представь, он прекрасно работает. Очень мне помогает. И с ним штукатурка не сохнет.
– И пиво всегда холодное! – Взвизгнул дролери. Выдержка подвела, голос сорвался. – Ты! – острый кулачок врезался Рамиро в грудь. – Человечий придурок! Дубина! Я вожусь с тобой, а ты... маляр несчастный!
Оглядел петли ненужного уже крафта, сваленные у стены, ряды банок с пигментами, миски с колерами, разбросанные кисти, ведро с водой, хлеб на газете, колбасные кожурки и яичную скорлупу – и скривил красивое свое лицо.
– Пикник устроили. Забавы на лужайке.
– День, послушай...
– Иди на хер.
Но пошел он сам, развернулся и пошел. Вымелся из залы, только газеты взвихрились.
Рамиро, наконец, выдохнул.
Пауза. Еле слышно пошевелился Ньет в своем углу.
– Извини, парень, – покаянно попросил Рамиро. – Не ожидал я, что День так из-за тебя взбесится.
– Вообще-то... – Ньет покашлял, видать, у него горло от злости пересохло. От злости и невысказанных слов. – Мне показалось, он из-за тебя взбесился.
– Ну да, что тебя приволок... Черт, как нехорошо получилось. Ладно, побесится, остынет, ему вечно вожжа под хвост попадает.
Рамиро достал папиросу и сунул в зубы. Руки трясутся. Чтоб тебе до вечера икалось, друг дорогой. Вот же характер! Войну прошли – кремень напарник был. А как мир настал, прям подменили. Капризничает, указывает, попрекает, не то сказал, не тем боком повернулся. Цензура, иттить.
Ньет хмыкнул, но оставил свое мнение при себе. Рамиро, зажав в зубах окурок, сильно потер ладонями лицо.
– Ладно. Давай доделывать. У нас еще много работы.
– Давай.
Ньет нашарил полупустую бутылку с пивом и сделал глоток.
– За что дролери вас так не любят? – спросил Рамиро. – Ну воевали тыщу лет назад, так все воевали.
Ньет выглянул в окно, потом вовсе залез на широкий подоконник с ногами, пачкая известковой пылью роскошную деневу собственность.
– Красиво. Деревья подстрижены, дорожки посыпаны. Я бы пожил тут... в пруду.
– И все таки?
– Очень просто. Мы сражались за Стеклянный Остров, и альфары победили.
– Ну и что?
Ньет пожал плечами.
Ньет миновал пеструю толпу на набережной, сел на каменный бортик, свесил ноги. Во рту было горько, он сплюнул прямо в воду. Потом не выдержал и расхохотался, припомнив, как потешно выглядел разгневанный альфар. Сумеречные столько о себе понимают – просто оторопь берет. Не все ему равно, кто у него в доме стенку красит.
– С человеком якшаешься, – проскрипела за плечом старуха с совиной головой. – Смешно тебе. Наплачешься, Осока. Весь на слезы изойдешь.
– Молчи, старая дура.
– Мох тебя искал.
– Подождет.
– Дерзкий ты, Осока. Все тебе неймется, все выдумываешь что-то. Мокро-зелено, а кончится все одним – пена с водой пополам. Охо-хо...
Ньет не вслушивался в ее клекотание, водил глазами по набережной, высматривал кого-то.
Закатное солнце окрасило мостовую алым, окна домов на том берегу реки потекли расплавленным золотом. Холодные синие тени протянулись по воде, по светлой ряби.
Его народ оживлялся на закате, в пограничное время меж светом и сумерками. Ускользающий свет менял их, тоскливых и пыльных, вечерняя прохлада придавала сил.
Трое парней играли на гранитной брусчатке в «Волны-ветер», строили немыслимые фигуры, выгибаясь так, как человеку и в кошмаре не приснится.
На почтительном расстоянии стояла стайка подростков, пялилась жадно.
Топорщились радужные перья спинных плавников, тускло блестела чешуя на боках и предплечьях. Один из троицы почуял пристальный взгляд, вывернул голову, оскалил в улыбке острые зубы
Ньет отвел глаза.
– Ты и впрямь сходил бы, Ньерито, будь ласков.
Озерка улеглась на живот, прогнулась колесом – босые ступни с темными когтями с легкостью опустились за плечи, утвердились на мостовой. Руки сложены под подбородком, раскосые глаза залиты изумрудной радужкой. Вместо волос – на голове светлый лебяжий пух клочьями.
– Он так гневался, вода на полпяди поднялась. Сходи, прошу.
– Ну ладно. Ты не переживай.
– Жалко его, – Озерка то ли чирикнула, то ли всхлипнула тихонько. – Сидит там один, весь белый свет ненавидит.
– Тут уж ничего не сделаешь, – мрачно сказал Ньет и сполз с парапета в реку, окунувшись с головой.
Голоса, смех и гортанный клекот в воде сразу расплылись, смешались в единый шум.
Мох засел в тупиковом отростке подземного водоотвода, куда свет отродясь не заглядывал с тех пор, как реку взяли в каменную оболочку. Под кирпичным выгнутым сводом лежала тяжелая, покрытая замшелой броней туша, упираясь спиной и хвостом в каменную стенку. Вода доходила аккурат до крошечных тусклых глазок.