Чтение онлайн

— Ах ты, дьявол его забодай! — воскликнул он, обернувшись и внимательно оглядывая густые заросли на другом берегу темной реки. — Вайка!

— Что это значит?

— Дикари! Вайка значит: «Те, кто убивают». То, что я уже вам говорил, брат, индейцы-людоеды.

— Я ничего не вижу! — сказал Джимми Эйнджел.

— Вайка нельзя увидеть. Их можно учуять. И если Грустная Мордаха ржет и бьет копытом, предупреждая, что чует вайка, значит, вайка тут, сеньор, могу поклясться. А когда воняет ягуаром, она брыкается, — добавил льянеро, вместе с товарищем вскакивая на своих лошадей. — И советую вам отсюда убраться, пока они не воткнули вам в зад стрелу.

Через несколько мгновений всадники превратились в столб пыли, исчезающий из вида в восточном направлении, и тогда пилот растерянно обернулся к пассажиру.

— Что вы думаете? — спросил он.

— Что там, в кустах, притаились люди, — невозмутимо ответил шотландец. — В этом нет сомнения. Другой вопрос — нападут они или нет?

— Ах ты, дьявол его забодай!.. — с лукавой улыбкой воскликнул американец, подражая льянеро. — Вы мне не говорили об индейцах-людоедах. Придется поднять цену! — добавил он, указывая на нос аппарата. — Раскручивайте винт!

Пришлось сделать несколько попыток, прежде чем мотор заработал, рыча и изрыгая дым.

Через несколько минут они величественно воспарили над бескрайней равниной и, описав круг на небольшой высоте, перелетели через реку и убедились в том, что на противоположном берегу действительно появилось несколько обнаженных индейцев, которые с изумлением наблюдали за полетом гигантской механической птицы.

Вскоре они уже летели по своему прежнему маршруту и быстро нагнали обоих всадников, которые остановили лошадей и, привстав в стременах, замахали руками в знак прощания.

Джимми Эйнджел вновь замурлыкал свою навязчивую, надоедливую песенку:

Что касается Джона МакКрэкена, то он чувствовал себя совершенно счастливым. Ведь совсем скоро они доберутся до широкой реки, а дальше начнется таинственный мир Великой Саванны, высоких тепуев, густой сельвы и речушек, богатых золотом и алмазами, — мир, который он исходил вдоль и поперек в компании Эла Вильямса.

Там его ждало лучшее, что было в прошлом: годы голода, тоски и отчаяния, но и годы незабываемых приключений и мечтаний, разделяемых с единственным человеком, с которым он действительно чувствовал родство душ.

Его молодость навеки осталась там, рядом с телом лучшего друга, и сознание того, что он возвращается в эту молодость, пусть даже на борту «кастрюли», которая каким-то чудом удерживается в воздухе, дарило ему приятное ощущение душевного равновесия, какого он не испытывал уже давно.

На самом деле вовсе не золото или алмазы притягивали его, словно магнит, к сердцу Гвианы. И не насущная необходимость пополнить свои порядком истощенные финансы.

Это было «возвращение домой», ведь для него самые дремучие и опасные джунгли по-прежнему оставались родным домом.

Он прикрыл глаза, чтобы отдаться нахлынувшим воспоминаниям, и задремал в дорогой его сердцу компании Эла Вильямса, пока хриплый голос американца не вернул его к действительности.

— А вот и она! — услышал он крик пилота. — Ориноко!

Ориноко!

Звучное имя для звучной реки. [32]

Река с загадочными истоками; говорили, будто в определенные периоды года, во время большого паводка, она соединяется с гигантской Амазонкой через общий приток — Касикьяре, [33] — и на несколько месяцев они превращают большую северо-западную часть континента в своего рода остров, на который можно попасть только по пояс в воде.

Там, вдали, скорее угадывались, чем виднелись, первые отроги гвианского массива, но они едва ли успели это заметить, потому что почти тут же начали спускаться, чтобы приземлиться рядом с группой глинобитных домишек, крытых соломой, расположившихся прямо в месте слияния Ориноко и Меты.

В Пуэрто-Карреньо не было никакого порта [34] и не проживало ни одного человека по фамилии Карреньо.

Суда, которые время от времени бороздили речной поток или его илистый приток, просто-напросто приставали к широкой прибрежной глинистой полосе, которая начиналась сразу от фундамента обшарпанных построек; те образовали подобие угла, примыкая к рыжеватому зданию, над которым развевался выцветший колумбийский флаг.

На другой стороне естественной границы, в Пуэрто-Паэсе, виднелись халупы и такой же выцветший венесуэльский флаг.

Жители Пуэрто-Карреньо — где-то около сотни человек — остолбенели при виде искореженного летательного аппарата, который появился на горизонте, сделал пару кругов над их головами и сел на пустыре за домами. Людей охватили такой страх и растерянность, что минут десять, если не больше, они не решались приблизиться к грозному биплану. Из него вылезли двое незнакомцев, облаченных в толстые костюмы на меху; оба явно совсем запарились.

Вот так, словно по волшебству, в жизнь обитателей Пуэрто-Карреньо вошел ХХ век.

Начальник пограничного пункта, тщедушный белобрысый субъект в крохотных очочках, который чуть позже назвался Эвиласио Моралесом, первым остановился метрах в двадцати и спросил тоном, выдававшим в нем представителя власти:

— Кто вы такие и откуда прибыли?

— Мы люди мирные, летим из Боготы, — ответил Джимми Эйнджел, приближаясь к нему, чтобы показать бумагу, которую он извлек из верхнего кармана кожаного комбинезона. — Вот полетное задание, выданное Министерством внутренних дел: нам разрешено пересечь ваше воздушное пространство по пути в Голландскую Гвиану.