Чтение онлайн

Сказал вдруг Егор.

— Отец рассказывал, она на арфе играть умела. Ты знаешь, что такое арфа?

— Немного представляю…

Что-то вроде рояля, только рояль тебя просто пришибет, а арфа еще на кусочки порежет. И стоймя стоит. В будущем все станут на арфах играть, ничуть в этом не сомневаюсь.

— Играть только зимой можно, — рассказывал Егор. — От арфы звуки далеко разлетаются, стекла дребезжат… А зимой никто не слышит. Однажды отец пошел в магазин…

Отец пошел в магазин. Как по-человечески это все звучит, однако. Человек пошел в магазин. А у нас все по-другому. Человек пошел в магазин, и ему оторвали башку, как я все это ненавижу, все, все ненавижу, ну ничего…

— Однажды отец отправился в магазин, — повторит Егор. — А мать со мной нянчилась. Отец ушел утром, а вернуться должен был к вечеру, там недалеко, ты ведь знаешь.

Там на самом деле недалеко.

— Но он не вернулся. Он от сумраков прятался в танке. Мать должна была дома сидеть, отец и раньше часто надолго уходил. Но она испугалась. Отец рассказывал, что потом видел следы возле дома, незнакомая тварь, у нее копыта были.

— Копыта? — спросил я.

— Ага. Отец ни до, ни потом такого не встречал. Вот эта копытная погань крутилась вокруг слона две ночи, а потом мать ушла. Никто не знает, что произошло. Она спрятала меня в печку, а сама ушла…

Егор замолчал, некоторое время мы шагали в тишине, прислушиваясь к далеким тоннельным звукам. Егор обдумывал — рассказывать ли дальше. Я не хотел, чтобы он рассказывал, вряд ли дальше там что-то хорошее было, очередная жуткая в своей правдивости история, я слышал их десятки с самого детства.

— Я два дня лежал в печке и совсем не ныл, ну, ты знаешь, сейчас ведь с детства приучают не ныть…

Знаю, как не знать. Младенцы нашего времени не плачут, будешь плакать — долго не проживешь, я помню, как Гомер отбирал грудничков и учил их не орать. Содрогательное зрелище.

— Через два дня вернулся отец. А мать уже не вернулась. Отец ждал ее несколько дней, а потом отправился искать. Он искал ее почти год — удивительно, да?

Действительно удивительно. Год. Неделю искать — уже никто не ищет, потому что безнадежно, тот, кто не возвращается за неделю, не возвращается никогда. А отец Егора искал его мать целый год.

Наверное, это любовь.

— Папка такую специальную кормилку для меня придумал, чтобы я мог питаться самостоятельно, он уходил почти на четыре дня, а я лежал в печке — там оказалось безопасно, толстые стенки — никакая дрянь не пробьется, и вентиляция хорошая. Только он ничего не нашел. Мама исчезла. И мы стали жить без нее. В подземном магазине было детское питание в жестяных банках, на нем я и вырос…

Он вырос на детском питании. А я на толченой коре. На земляном орехе. На костной муке, на каше из щучьей чешуи. Но я ничего ему не сказал, в нашем мире плохо всем, и с детским питанием, и с земляным орехом.

— Папка рассказывал, что иногда видит следы. Он говорил, что узнает их. А потом мама пришла.

Я оглянулся. Егор как-то криво улыбнулся.

— Да-да, она пришла, — повторил Егор. — Утром. Только она уже не живой была…

Понятно, ничего необычного. Мрец. У них такое случается. Память сердца, что ли, первое время они возвращаются туда, где выросли, где жили. Стоят, ждут родственников, но не с тем, чтобы их обнять, а с тем, чтобы их сожрать. И тут тяжело не поддаться, многие так и погибли, пойдя на поводу у родственных чувств.

— Я, конечно, ее не помню, — рассказывал Егор. — Совсем.

Но отец говорил, что она почти не изменилась. Только не соображала ничего, кидалась на него, пыталась убить…

— Он ее, конечно, пристрелил? — спросил я.

— Нет. Он не смог.

Понятно. Я тоже не смог когда-то. Наверное, правильно и сделал.

— Папка хотел, но не смог. А она не уходила и не уходила, бродила вокруг, кричала… Мне кажется, что я эти крики помню… А может, это были другие крики, не знаю. Отец придумал, что делать — он нашел сеть и поймал ее. Он связал ее по рукам, надел на голову черный колпак и отвел на юг. Далеко-далеко. И там привязал к столбу на толстую веревку, чтобы не могла быстро перегрызть. А сам вернулся.

Егор снял с пояса бутылку, отпил, прополоскал горло.

— Я это часто представлял — как он ее там привязал… И всегда хотел его спросить — как он там маму оставил — снял ли колпак с головы, развязал ли руки. Но так никогда и не спросил…

Егор вздохнул.

— А мама потом еще два раза возвращалась, — сказал Егор совсем негромко.

— Что?

— Она еще два раза возвращалась. И каждый раз отец ловил ее сетью и уводил прочь. Он не мог ее убить, даже когда она была уже мертва. А потом она перестала возвращаться.

— Перестала?

— Да. Перестала. Но я иногда вот что думаю…

Я представил, что он думает.

— Я думаю, что она где-нибудь ходит еще. Они ведь не умирают.

— Если только с голода, — сказал я. — Без жратвы и мертвечина мрет, это давно известно. Так что сам понимаешь…

Зря. Если бы он встретил свою мать сейчас, она вряд ли ему понравилась. Со временем они становятся только страшнее. Волосы до пояса, грязные, спутанные комья. Кожа белая, выеденная паршой или зеленоватая от проросших под ней водорослей. Ногти растут и растут, одежда рвется…

Это страшно. В мрецов хочется выстрелить, настолько они отвратительны. Наверное, если бы у них отсутствовал этот свирепый голод, их бы все равно стреляли — невозможно терпеть это рядом, невозможно смотреть, во что превращается человек, когда из него вынимают душу.

— Она могла забыть дорогу домой, — Егор оглянулся. — Или уйти слишком далеко. Да мало ли чего могло случиться…

— А как ты ее узнаешь? — перебил его я. — Ты видел их? Вблизи?

— У нее медальон семейный, отец мне показывал. Он на серебряной цепи…

— Она наверняка оборвалась.

Егор замолчал. Зря я его, наверное, так. Все-таки хорошо, что он мать ждет, надеется ее увидеть. Это человеческое качество. Я бы, наверное, с удовольствием кого-нибудь ждал.

— Все равно, — махнул рукой Егор. — Все равно. Конечно, я ее не узнаю внешне, ты все правильно говоришь. Но я ее по-другому узнаю…

На здоровье.

— Узнаю, наверное… Ведь если у нас все получится, то они могут измениться. Их, наверное, можно вылечить… Такое может быть, да?