Индиго
Шрифт:
И нынче, стоило Валюше появиться у белоснежного господского дома о двух колоннах, как подкрался он сзади и обнял крепко и больно, шепча глумливо на ухо ей:
— Когда любиться будем? Ах, хороша ты как! Как сладка!
— Оставьте, барич, что вы в самом деле! Некогда мне, барыня работы надавала к вашим же именинам уйму! — вырывалась Валя.
— Да что маменька! Я её уговорю, не тронет. Разве не мил я тебе? — домогался Иван Демьяныч.
Отринувшись от пут барских, Валя молвила крепко:
— Не милы, барич. Жених у меня есть! — И прикусила губу, поняв, что сболтнула лишнего не ко времени.
— Жених, говоришь? Кто таков?! — нахмурился Иван Демьяныч и, расправляя шелковый платок (что было признаком его крайнего недовольства), прикрикнул: — Говори!
Валюша стушевалась вся, растерялась и молчала. Иван Демьяныч схватил её за локотки и сжал пальцы так, что коленки у девушки обессилились от резкой боли.
— Кузьма… кузнец наш… — молвила она.
— Кузнец, значит, — барин оттолкнул девушку. — Иди, работай.
Второй раз Валюше говорить не надо, она опрометью бросилась в дом, подальше от глаз хозяйских. Да и от работы стычка эта её не освобождала.
14
С великим нетерпением Валентин дождался выходных. Этот уик-энд особенный. Москва отмечает День города. Центр, особенно Кремль, как всегда оцеплен силовиками, и пробиться туда нереально. В парке Горького делать нечего. Потому отправился Валентин на Поклонную гору. Там концерт, и нет такого зубодробительного милицейского кордона. Здесь ряды ментов состояли из молокососов-призывников, которых при желании можно и соплей перешибить. И какой всё-таки наивной кажется эта тонкая цепочка охраны! Да задумай толпа ринуться к сцене, где Лолита в песне своей посылает кого-то на небо за звёздочкой, этих неоперившихся юнцов затопчут, как ненавистных колорадских жуков.
Валентину посчастливилось занять место на скамье и, держась за монумент, поставленный в честь одного из фронтов ВОВ, стоять-балансировать на спинке скамьи и видеть сцену с маленькими человечками — звездами российского шоу-бизнеса. Халявные уличные концерты всегда поражали Валентина народной выносливостью; он сам мог простоять в таком положении три-четыре часа кряду и не чувствовать изнурённости. Единственное обстоятельство, заставляющее людей уходить неожиданно, — надобности физиологии. Валентин больше смотрел не на сцену, а на толпу: столько в ней энергии и силы, глупо растрачивающейся вот на такие сборища…
Но время поджимало. Валентин спрыгнул со скамьи и, лавируя меж людей, поспешил к метро. Нужно вернуться домой, чтобы достойно подготовиться к встрече с директором. На его радость убийца матерей был хроническим холостяком. Валентин пробил по компьютерной базе данных МГТС номер его телефона. Оставалось поднять трубку.
— Станислав Семёнович? Здравствуй… те… — проворковал Валентин бархатным женским голоском.
15
Из дневника:
Кружась юлой
Меж небом и землёй,
Ты не увидишь Бога,
Ты Бога не заметишь.
БОЖИЙ СТРАХ.
Когда разверзнется зев Вселенной
Над грешным шариком Земли,
Тогда поймёшь и ты, наверно,
Что не святые были мы.
МИЛОСТЫНЯ.
В тёмную ночь, в тихую рань,
В неважно какую погоду
Ходил он по свету, выклянчивал дань,
Угодную только лишь Богу.
Спокойная и сладкая жизнь ублюдков
Приводит к диффузной туманности Мира,
И все междометья сконфуженных суток
Похожи на сжиженность теле — эфира.
16
А Иван Демьяныч призадумался сначала, листая в комнате своей томик Лермонтова с таким популярным в Петербурге «Маскарадом». Стихотворная драма его не привлекала, стихи он вообще не любил, считая их пустой тратой слов и бумаги, зато перелистывание книг подчас давало неплохой результат. И теперь, размышляя, Иван Демьяныч наткнулся на любопытнейшие строчки:
Но обольсти её, чтоб с мужем расплатиться.
В обоих случаях ты будешь прав, дружок,
И только что отдашь уроком за урок.
И далее:
Последний пункт осталось объяснить:
Ты любишь женщину…
Иван Демьяныч занервничал, книгу отложил и подошёл к окну. Машинально пригладил бакенбарды, наблюдая за суетой во дворе.
— А как же не любить? — сказал и не заметил, что, может быть, впервые в жизни попал в рифму.
Ещё никто не пресекал его безудержного нрава. Он в Петербурге слыл искусным ухажером, а тут девка крепостная дала поворот от ворот прилюдно, можно сказать. С норовом, а хороша! Во что бы то ни стало Ивану Демьянычу захотелось ею овладеть. Он снова схватил книгу, желая прочитать, что дальше там.
… ты жертвуешь ей честью,
Богатством, дружбою и жизнью, может быть;
Ты окружил её забавами и лестью,
Но ей за что тебя благодарить?
Ты это сделал всё из страсти
И самолюбия, отчасти, —
Чтоб ею обладать, пожертвовал ты всё,
А не для счастия её.
Да, — пораздумай-ка об этом хладнокровно
И скажешь сам, что в мире всё условно.
— Да, в мире всё условно, — Иван Демьяныч скривил лицо в нехорошей улыбке. Он так решил для себя: девчонка, конечно, не достойна тех жертв, что перечислил некто Казарин, но всё же предложить такое стоит. Какая девка откажется от стольких барских милостей? Это ж дурой надо быть! А когда она ему отдастся, то про слова свои можно и забыть. Настаивать она не будет — духу не хватит… «Но если духу хватит не податься моей лести?» Молодой барин грохнул кулаком об стол.