Иные
Шрифт:
— Очаги некроза, — спокойно комментирует Себастьян.
«Да пропади ты пропадом!»
Себастьян никуда не пропадает. Сидит рядом, заполняет карточку истории болезни.
— Если бы функция биологического контроля была в порядке, мы, возможно, могли бы это вылечить.
«И стоило меня мучить, чтобы сделать этот вывод?»
— Стоило! Хотя все очень сложно, — продолжает Себастьян свою мысль. — Пораженный организм напоминает решето. Слишком много нарушенных связей. Легче заштопать локальную дырку, чем соединить каждую пятую нить в ткани.
«Ну, так плюньте наконец на эту старую тряпку!»
— Нет. Есть еще несколько методов.
День девятый. Утром переворачивают на живот. Делают местное обезболивание. Заморозка растекается в районе спины. Себастьян что-то там мудрит. Уже почти неважно, что. После операции Андрей все же спрашивает.
— Пересадка костного мозга.
«Это может помочь?»
— Вряд ли.
Себастьян удаляет очередные пузыри. Больной равнодушно наблюдает за этим процессом. Под пузырями — красное кровавое мясо. Повязка с фурацилином — и снова боль.
День десятый. Больно глотать. Желудок по-прежнему не принимает пищу. Себастьян исследовал слизь и слюну.
— Ты просто заповедник бактерий. В слизи — стрептококки и стафилококки, в кале — кишечная палочка, стафилококки и энтерококки, в слюне — грибок. И главное, все устойчиво к антибиотикам.
«Может быть, проведете дезинфекцию? Например, с помощью ГЛД? Всего один выстрел?»
Себастьян отворачивается.
День одиннадцатый. Боль ушла. Ожоги почти не ощущаются. Только еще побаливает желудок. Хочется пить и спать. Но сон не приходит. Дрема.
«Может быть, я уже прошел через ад? Это чистилище? Как ты думаешь, Себастьян, когда я, наконец, умру, меня могут сразу определить в Рай? Ведь все остальное будет уже позади, а?»
— Рай не для самоубийц.
«Какой ты жестокий! Как ты думаешь, а Христос был Иным или Высшим? Как он меня примет?»
— Не мели чепухи. За гранью ничего нет.
«Значит, и боли нет? Хорошо!»
День двенадцатый. Всепоглощающая слабость. Вся кожа в красных пятнах кровоизлияний.
«Себастьян, а можно меня вынести на улицу? Может быть, переполненный кислородом воздух меня взбодрит?»
— У тебя заболят глаза от света.
«А вечером?»
Вечером его вынесли на воздух и опустили носилки возле палатки. Дери шарахались от него, как от приведения. Он ясно видел ужас в их глазах. Георг пришел и сел рядом. Но поговорить они не успели. Андрей вдохнул влажного вечернего воздуха и заснул.
День тринадцатый. Он еще жив. Что тут еще скажешь?
День четырнадцатый. Такой же, как предыдущий.
День пятнадцатый. Рвет желчью, в кале — кровь. Сухая желтушная кожа. Струпья. Крупные черные очаги некроза по всему телу.
— У тебя разлитый перитонит, — замечает Себастьян.
«А-аа. Значит, недолго».
— Нужна еще одна операция.
«Мне все равно».
Местное обезболивание. Себастьян что-то выкачивает из его живота. Ставит катетер. Что-то вводит внутрь.
«Что это было?» — лениво спрашивает Андрей.
— Дренирование брюшной полости.
Себастьян упорно заполняет карточку. Да, конечно, интересно разрезать живого человека.
«Себастьян, а тому парню в 1960 году, ему сделали эвтаназию?»
— Какая эвтаназия при власти homo naturalis? Ты что? Аксиоматическая мораль!
«Ну, и чем сейчас лучше?»
— Если бы твой случай не был таким уникальным, эвтаназию сделали бы обязательно.
День шестнадцатый. Его почти не беспокоят. Все чем-то заняты. Все куда-то ушли. Даже Себастьян. Кажется, в лагере что-то происходит.
А он умирает. Теперь это уже очевидно. Рвет почти непрерывно и зловонно. Наконец, явился Себастьян и молча сделал промывание желудка.
В пересохшем рту, как наждак, лежит сухой язык. На груди — огромное черное пятно некроза.
День семнадцатый. Утро. У постели стоит Георг. Рядом — Себастьян. И кто-то там еще в ногах, далеко, у входа. Кто эта красивая блондинка, что бросилась сначала к нему, а потом назад к двери с искаженным от ужаса лицом? Сон? Галлюцинация из прошлой жизни? Да нет, какая галлюцинация! Проклятое сознание по-прежнему ясно, как летний день.
«Лена!» — он не может сказать. Он разучился говорить за эти две недели.
— Лена! — с трудом произносит он.
Она подходит к нему, берет его за руку. Молодец, девочка! Тебя не тошнит от зловония. Ты не падаешь в обморок от вида говорящей смерти. Спасибо, что подошла.
«Как ты здесь оказалась?»
— Он спрашивает: «Как ты здесь оказалась?» — переводит Георг.
— Мы вчера прилетели. Себастьян тогда велел тебя не беспокоить. Мария Андросова прорвалась. Она долетела до Земли. Господин… Тим Поплавский собрал экспедицию. Я напросилась. И вот мы здесь.
Да, за ее спиной — молодой мужчина. Точнее, он кажется молодым. Вылитый студент-ботаник. Только очков не хватает. До того, как стал Высшим, он носил очки. Тим Поплавский.
— Я приказываю прекратить эксперимент, — тихо говорит Высший. — Попрощайтесь.
«Спасибо, товаби. Почему вы не прилетели раньше?»
Лена плачет. Беззвучно. Только стекает по щеке прозрачная слеза. Он бы смахнул эту слезу, да как коснуться белой с румянцем кожи изуродованной в струпьях рукой? Красавица и чудовище! Она плачет. Он никогда не видел ее плачущей.
«Я очень изменился, да?»
Георг переводит.
— Ты… похудел.
«Представляю себе! Прощай!»
— Прощай.
Тим берет шприц. Сам! Подходит к нему. Делает укол в плечо. Кажется, там единственный непораженный участок кожи. Что там, морфий? Или…