Исповедь Стража
Шрифт:
Рана действительно была страшной. Смертельной. Удар перерубил ключицу, косо отделив плечо и руку. Счастье, что он попал к Гортхауэру — он сумел хоть как-то, наспех залечить, как на живую нитку крепят заплату, чтобы потом пришить ее накрепко. Эти-то, их лекари, сущие варвары. Прижгли бы каленым железом рану, и умер бы от боли… Неумелые грязные повязки почти не скрывали раны. Человек внимательно смотрел на него. Мелькор медленно провел ладонью над раной, чтобы ощутить, насколько она опасна, — обожженные ладони чувствительны. Затем, положив руку на лоб человека, оторвал присохшие повязки — тот не ощутил боли. Ее ощутил Вала. Дрянная рана. Грязная, страшная. Осколки кости торчат из мяса. Вновь потекла кровь. Хорошо, что легкое не задето. Но артерии… Надо спешить.
Вала закрыл глаза и молча, замерев, медленно-медленно вел ладонью над раной, переливая свои силы в тело умирающего. Казалось, шевельнешься — и все рухнет, рассыплется миллионами осколков.
…Ртутные точки крутились в глазах. Звон в ушах стал нестерпимым. Вала открыл глаза, тяжело дыша. Рана побелела, кровь уже не сочилась, и разрубленные кости соединились, хотя еще совсем непрочно. Он улыбнулся, глядя в лицо раненому, и внезапно увидел жалость в темных глазах. Он видел там отражение своей улыбки, стекающей кровью из незаживающих ран. И человек заговорил — хрипло, прерывисто, слабо:
— Не надо больше… Все уже, ладно… Пусть я помру — все равно. Куда ж я без руки… Ты-то… как же тебя так… У тебя же в крови все… Как же так… Ведь больно тебе, вижу… А говорили — с гору ростом и неуязвим… Надо же… Я-то думал — боги огромные ростом и потому могучи… А ты вроде и не очень велик, а такое можешь, что… уж не знаю и как сказать… Словом, великий ты бог, и нет тебя сильнее. Только не лечи меня больше. Ведь ты в крови весь. Я и так выживу. Ты только скажи — кто тебя? Я людям скажу — голову его тебе принесем.
«Что делать? Плакать или смеяться? Ведь в глаза говорит, что ожидал увидеть богатыря, а встретил плюгавое ничтожество… И ведь от чистого сердца! Конечно, не клан Совы, дикари совсем — а все же Люди. И сердца — верные и отважные…»
— Голова его и так мне досталась. Он убит.
— Ну и верно. Месть — дело святое.
— Я мстил не за себя, — глухо ответил Вала. Человек что-то почувствовал в его голосе.
— За друзей тоже надо мстить. Эх, только встану…
— И — детей?
— Но из них же мстители вырастут!
«Попробуй разубеди его».
— И не жаль?
— А они нас жалели?
— А ты хочешь быть таким же, как они?
Человек замолчал.
— Я как-то не думал.
— А ты подумай, — резко сказал Вала. — Лежи тихо. Я продолжу…
Человек стоял перед ним, изумленно рассматривая свое плечо. Он несколько раз крутанул рукой и, блестя глазами, сказал радостно:
— Вот я и воин снова! А то куда я — без руки?
Он встал на колени и низко поклонился, коснувшись лбом пола. Когда поднял лицо, на нем скорее было раздумье, чем улыбка.
— Вот когда так, снизу, на тебя смотрю — совсем как рассказывали!
— И как, позволь спросить? — усмехнулся Вала.
— Как в песне поют:
И вышел к бою, башне подобный,
В высокой короне, где звезды светились.
И щит его туче в руке подобен,
И Молот Подземного Мира в деснице;
Великий, могучий, непобедимый!
И след его — больше расщелин горных,
В которых по десять коней бы укрылись,
И крик его — страшнее грома,
И хохот его — обвалом горным!
И шел он — земля под ним сотрясалась!
И страшным ударом врага сокрушил он,
На горло ему ногой наступил он,
И хруст костей заглушил вопль предсмертный,
И кровь затопила по локоть землю…
— Замолчи! Хватит! Не надо…
— Но ведь ты сам просил… — растерялся человек.
— Просил… Теперь ты сам видишь — каков я. Не похоже на башню? А что до того боя… Смотри, у меня ведь тоже живое тело. И его можно ранить… Ну, что ты скажешь обо мне?
— Скажу, — хрипло произнес человек, — что ты более велик, чем я думал. Легко быть великим воином, когда ростом с гору! Легко раны лечить, ежели это от тебя ничего не требует. А ты — все из себя берешь. И если ты при этом против всех альвов один воюешь — кто выше тебя? И знай — я за себя отслужу. И за твои раны они сполна получат. Клянусь своей рукой! Вот этой рукой.
— Мне не надо мести.
— А мне — надо. Говоришь, жесток я? А ты вот чересчур добр.
«Это что-то новое».
— А на одной доброте не продержишься. И пусть лучше я жесток буду, чем ты.
Человек помолчал. И потом добавил, глядя в пол:
— Но детей я не трону. И женщин. И раненых. Не хочу походить на этих. Не думай, я и так их резать бы не стал.
«И на том спасибо».
Ну, спасибо, перевоспитал. Он не будет походить на «этих». А вот кто такие «эти»? Эльфы? Эдайн? Стало быть, именно эльфы и эдайн вырезали женщин и детей? Ну, это уж чересчур грубая ложь и не настолько большая, чтобы поверить.
— А ежели убьют меня — прими меня в своем дворце! Буду твоим воином. Буду пить из черепа врага твоего на пирах в доме твоем. Буду рубиться на потеху тебе.
«Что он несет? Ведь видит же мой дворец… Или у этих людей нет связи между тем, что видят, и тем, во что верят?»
— Ты о каком… дворце?
— Ну там, на небе. Ты ведь туда уйдешь, когда победишь! И я с тобой! Воин должен умереть в бою, а не в постели.
Он помолчал.
— Ну, до встречи, Властелин! Мой меч — твой меч.
— Возьми кинжал. Отдай Гортхауэру и скажи — благодарю за Гонна, сына Гонна. Так и скажи. Прощай.
— Скажу. Он великий воин! Честь — служить у него! Ну, прощай. Обо мне еще услышишь!
«Люди. Все-таки Люди. Хватит. Однажды уже пытался сделать все сам. Хватит не доверять другим. Я слишком виноват. И перед Гортхауэром, и перед Людьми. Надо действовать. Надо же — как этот дикарь сумел расшевелить меня! Люди. Люди…»
Вот-вот. И после этого начал действовать. Вырезал всех, кого мог… И о каком добром Учителе после этого можно говорить?
Нет. Наверное, если бы я, нынешний, попал в Аст Ахэ, я, конечно, постарался бы понять — но не принял бы.