Исповедь Стража
Шрифт:
«Я перечел письмо. Не знаю, можно ли писать такое, не кощунство ли — даже думать так. И неожиданно поймал себя на том, что совершенно забыл: ведь он…»
Здесь запись обрывалась.
…Вскоре он познакомился и с хозяином этой обители — светловолосым золотоглазым северянином лет двадцати двух. Звали северянина Хонахтом, и оказался он вовсе не книжником, как полагал Элион, а воином. Зачем ему столько книг — он, конечно, объяснял, но Элион до конца так и не понял; для него это мало вязалось с обликом воителя.
Говорить с человеком было странно, иногда тяжело; Элион зачастую не понимал его. Но человек не был ему ни ненавистен, ни неприятен: не враг, просто — другой. Однажды Элион решился высказать ему одну неотвязную мысль:
— Послушай, на что тебе Тьма? Я же вижу — в тебе зла нет. Все еще можно исправить. Ты умен, ты способен понять ошибку… Принеси покаяние, пади на колени перед Великими — ты будешь прощен, верь мне! Ведь ты просто обманулся, запутался…
Человек помолчал немного, потом сказал:
— Знаешь, почему я останусь здесь?
Заглянул эльфу в глаза и продолжил тихо и очень серьезно:
— Учитель никого не заставляет становиться перед ним на колени.
Не заставляет. Только то и дело кто-нибудь да падает перед ним на колени — и он по большей части принимает… Впрочем, спишу на автора этих строк. Когда чересчур кого-то возвеличиваешь, начинаешь перегибать палку. Только вот тот, кто читает, начинает не доверять повести… Да ладно, хватит язвить. Ведь и у нас немало выспренних повестей. Тут хоть видно, что они своего Учителя искренне любят. Даже боготворят, сколько бы он ни утверждал, что он — не бог…
«…Ты знаешь, что равным воинскому искусству почитаю я искусство исцеления, потому и призвали меня к этому пленнику. То был эльф из племени Нолдор, и, увидев его, я ужаснулся: я понял, что он сходит с ума. Может, по недомыслию, может, по какой другой причине его заточили в подземелье».
Кстати, как объяснить наличие темниц в Ангбанде, твердыне доброго Учителя? Снова я читаю Книгу между строк — и истина опять пробивается сквозь нагромождение восхвалений. Темницы без цели не строят. Мелькор был добр для одних — для других жесток и беспощаден.
«Вечное безмолвие и мрак могут свести с ума человека; для эльфа же это поистине подобно смерти. Вид его был страшен; он бредил, он плакал и проклинал в бреду, он молился, он говорил что-то о звездах и свете… И тогда я вывел его к свету. Он немного пришел в себя, и, знаешь, что-то перевернулось у меня в душе, когда я увидел, как он тянется к солнцу. Словно беспомощный ребенок, ищущий защиты. Тогда-то я и понял, почему Учитель называет Элдар бессмертными детьми… Я понимал, что вернуть его во мрак означает убить его. И я просил милости для него у Учителя. Я просто не мог по-другому.
Так случилось, что теперь он живет у меня. Его имя Элион, Сын Звезд. Он убежден в том, что все мы — враги, но, как ни странно, кажется мне, что он способен понять нас. Сам не заметив того, я привязался к нему; да и он, хотя почти не покидает покоев и все еще смотрит на меня с опаской, думаю, начинает мне доверять. Он — словно ребенок, и я все время забываю о том, что, быть может, ему сотни лет. Он напуган, он не имеет смелости поверить нам — ему внушили, что мы злобные чудовища, прислужники Врага, во всем он видит хитрость, ловушки, коварство… Он не может забыть того, чему его учили. А насучили по-другому…
Он думает, что и меня тоже обманули. Мне трудно объяснить ему, что это не так. Странно думать, что, при всех дарах, которыми наделены Элдар, люди зачастую оказываются мудрее их. Старше — мы, столь недолговечные по сравнению с ними, бессмертными. Может быть, потому, что мы способны меняться. Я хочу понять их. Но захочет ли Элион понять нас, людей? — не знаю…»
Человек в черном остановился.
— Хонахт!
Северянин почтительно склонился перед ним:
— Приветствую тебя, Властелин…
Эльф отступил в тень, пристально разглядывая того, кого назвали Властелином. Это тонкое лицо было бы, наверное, самым прекрасным из тех, что доводилось видеть Элиону, если бы не несколько свежих шрамов… А глаза — светлые, ярче эльфийских. Казалось, он излучает силу и какое-то ласковое сочувствие. Элион почувствовал, что невольно начинает поддаваться непонятному обаянию этого человека. Его душа — душа умеющего ценить красоту — была переполнена горечью. Словно кто-то изуродовал великолепное произведение искусства — наверно, это сравнение пришло потому, что человек пытался сохранять неподвижность лица; Элион вспомнил о строках письма — кровь выступает, когда он улыбается. Какая-то смутная тревога зашевелилась в сердце Нолдо.
— Что же отец госпожи Илхи?
— Он не дает согласия, — скупо ответил воин.
— Но почему? Ты умен, отважен и благороден; даже верховному вождю не зазорно иметь такого зятя.
Хонахт смущенно опустил глаза и заметно покраснел:
— Он говорит — я слишком молод, Учитель.
— Как ты думаешь, Хонахт, если я попрошу его — может быть, он согласится?
— Ты, Учитель?.. — Хонахт был растерян и явно не знал, что говорить.
— Да. Почему бы и нет?
— Но… ведь это такая мелочь…
— Ты и Илха — вы любите друг друга. Разве счастье двух людей может быть «мелочью»? Как ты думаешь, тогда отец даст согласие?
— Конечно! Но…
— Значит, решено. Через два дня на Север отправляется гонец. Он повезет еще одно письмо. Я сегодня же напишу его.
Хонахт преклонил колено:
— Учитель! Как мне благодарить тебя?
Человек в черном положил ему руку на плечо:
— Не стоит благодарности, Хонахт. Встань.
«Учитель никого не заставляет становиться перед ним на колени».