Исток
Шрифт:
— Мы проведём Феоктиста? — загорелся Михаил.
— Мы обведём его вокруг пальца! — пообещал Варда. — Он не успеет помешать исполнению того, что мы задумали.
— Что потребуется от меня? — осмелев, спросил император.
— Ты своим присутствием сделаешь законным всё, что ни произойдёт, ибо только ты являешься автократором Ромейской империи. Будь готов в любую минуту взять государственное кормило в свои руки. Умоляю: на некоторое время полностью воздержись от вина!..
— Ты говоришь это таким тоном, будто я — конченый пьяница, — опуская глаза долу, тихо сказал Михаил. — Я могу вовсе не пить...
— Вот и прекрасно! Полагаю также, что тебе необходимо вернуться в Большой Дворец и дожидаться моего сигнала о том, что все люди готовы...
— Кто — все? Какие люди? — испуганно вздрогнул Михаил.
— Не волнуйся, они принадлежат к гораздо более низкому слою общества и не станут претендовать на корону ни при каком исходе дела, — успокоил его Варда. — А сейчас собирайся в путь! Может быть, нынче же вечером и решим дело! Торопиться может лишь тот, кто наверняка знает и что нужно делать, и в какой последовательности. Иначе спешить попросту опасно... Я знаю, что нам следует сделать прежде всего... Как говорил Фукидид, пока государство пребывает в покое, наилучшими установлениями бывают те, которые остаются неизменными. Однако, когда необходимость вынуждает людей ко многим новым предприятиям, тогда требуются и многие усовершенствования в установлениях, казавшихся ещё недавно столь незыблемыми...
По приказу Варды у каждой двери Большого Дворца были поставлены усиленные караулы варангов, которым был отдан приказ никого не впускать и не выпускать без особого на то повеления императора.
Бьёрну и Эйрику достался пост у ворот каменной галереи, соединявшей императорский Дворец с храмом Святой Софии.
Сюда доносились лишь отдалённые отголоски бурных событий. Где-то слышались крики и стоны, хлопанье дверей, женский плач.
В сопровождении двух монахов во Дворец пытался пройти патриарх Игнатий, но Бьёрн и Эйрик твёрдо заступили им путь, так что пришлось жрецу греческого бога поворачивать обратно несолоно хлебавши.
— То ли мужик, то ли баба... — глядя вслед удаляющемуся скопцу, брезгливо сказал Бьёрн. — Он не ест мяса и не имеет сношений с женщинами, не опоясывается мечом и не ездит на лошади, как всякий нормальный мужчина, а когда всё же пожелает совершить поездку верхом, то едет на осле и кладёт обе свои ноги по одну сторону седла, подобно тому, как здесь ездят женщины...
Эйрик лишь молча сплюнул.
Около полуночи неподалёку от Бьёрна и Эйрика послышался шум, лязг оружия, воинственные крики.
Потом перепуганные дворцовые слуги пронесли несколько мёртвых тел, пробежал с окровавленным мечом в руке Варда, за ним ещё какие-то сановники. Затем появился утомлённый конунг Рюрик и сказал, что всё кончено.
Утром столицу заполонили слухи и сплетни. На площадях и торжищах толпились сотни зевак, жадно слушавших и тут же передававших другим последние известия из Дворца.
— Готовился мятеж! Но с Божией помощью удалось не попустить несправедливости...
— Я своими глазами видел четыре трупа! Один из них — логофет Феоктист!.. [3]
— Он был главарём заговорщиков! Мятежники пытались отравить василевса!..
— Всю ночь продолжалось заседание Тайного Совета!
— По случаю усмирения мятежа на ипподроме будут ристания и бесплатная выдача хлеба!..
— Свершился великий акт справедливости!
Народ воспринял переворот вполне удовлетворительно, если слухи назвали его великим...
3
На самом деле логофета Феоктиста кесарь Варда лично зарезал лишь несколько месяцев спустя — 20 ноября 856 года. Надеюсь, читатель извинит некоторое отступление от исторической истины, совершенно не влияющее на ход событий нашего романа.
Эпитет «великий» обычно прилагается к злодеянию, затмившему прежде бывшее и ставшему некой доблестью.
Глашатаи прочитали указы эпарха столицы, из которых стало ясно, что Господь хранит молодого василевса.
В сопровождении дворцовой стражи молодой василевс показался народу. На улицах столицы его встречали восторженные толпы, повсюду слышались здравицы в его честь.
В Доме Варвара царило буйное веселье — из Большого Дворца сюда были доставлены изысканные яства и вина, варяги получили золотые браслеты и дорогие одежды.
А Рюрик тихо сказал Бьёрну:
— Боюсь, что наш благодетель обречён... Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её затевает. Он может только всколыхнуть и замутить воду, а ловить рыбу в этой мутной воде станут другие...
— Разумеется, — согласился Бьёрн. — Те, кто расшатывают устои государства, чаще всего первыми гибнут при его крушении. Первым всегда суждено погибать. Ибо их удел — лишь вспахать поле. Влачат жалкое существование и вторые. Их задача — засеять поле. И лишь третьи, незаметные последователи первых и вторых, когда утихнут волнения, с удовольствием воспользуются созревшим урожаем.
Диакон Константин услышал о происшедшем дворцовом перевороте от возбуждённого псаломщика Иоанна.
— Василисса Феодора удалена от престола. Логофет Феоктист низвергнут!.. Что теперь будет с империей и всеми нами?! Станем молить Господа о даровании спокойствия в государстве!
Выкрикивая новости, псаломщик вглядывался в побледневшее лицо диакона Константина, словно надеялся проникнуть в его душу. Константин не без оснований полагал, что псаломщик является чьим-то осведомителем — то ли эпарха, то ли иного высокопоставленного чиновника. Посему ничего ему не ответил, лишь озабоченно кивнул.
— Ты ничего мне не скажешь? — удивился псаломщик.
— Мне нечего сказать, — тихо ответствовал Константин. — Мы с тобой люди маленькие, мы не вправе обсуждать то, что происходит вблизи трона. Всякая власть от Бога, что же ещё говорить?
Затем Константин без промедления оставил Константинополь.
Заплатив два обола перевозчику, он перебрался на другой берег Босфора и зашагал по каменистой дороге в Вифинию.
Ночевал он на придорожном постоялом дворе.
В харчевне поселяне мирно пили вино и судачили о погоде.