Исток
Шрифт:
Свет белый стал не мил Елене, она похудела, подурнела и часто плакала, опасаясь, что князь Аскольд прогонит её со своего двора.
А потом Феофания привела какую-то бабку, которая и объявила Елене, что она просто-напросто беременна.
Елена не знала, как отнесётся к этой новости князь Аскольд.
От словоохотливого пасынка Гордяты Феофания вызнала, что великий князь Дир, отец Аскольда, не одобряет скоропалительную женитьбу сына, да ещё на гречанке. Оттого-то и живёт Аскольд не в Киеве, а в своей загородной резиденции — в Вышгороде.
— Пожалуй, нам пора ехать... — наклоняясь к Елене, сказал Аскольд. — Мне нужно быть в Киеве, когда вернусь — не ведаю.
Елена испугалась, что Аскольд уедет, так и не узнав самой важной новости, и отчаянно выпалила:
— Я ношу под сердцем ребёнка...
— Добро, — спокойно откликнулся Аскольд. — Будет у меня сын.
— Я боюсь...
— Чего? — удивился Аскольд.
— Он зачат в грехе, — прошептала Елена. — Без венчания...
— Наши боги не дадут в обиду ни тебя, ни моего сына... Я волхвам накажу, чтобы принесли щедрые жертвы богам!
— Неужели он останется некрещёным, наш первенец? — ужаснулась Елена. — Неужели мы обречём его на страдания?!
— Ничего не бойся! Ты находишься на русской земле, тут правят наши боги...
Медленно поднималось багровое утреннее светило.
Мимоходом пригрело мохнатую еловую лапу, покрытую коркой серого ноздреватого снега.
С еловой лапы сорвалась на землю крохотная искристая капля.
Пока проходила через сугроб, присоединились к ней новые талые капли, так что до земли дотянулась уже тоненькая струйка прозрачной воды.
И вот уже с лёгким журчанием побежал под сугробом озорной ручеёк, устремился к лесной речушке.
Всё выше вставало солнце, пригревало озябшую землю. Почернел на речке лёд, зазмеился проталинами и трещинами.
И когда растопило солнце снег на полдневных склонах холмов и оврагов, вдруг забурлила, заволновалась река, теснимая зимним ледовым панцирем, пожелала освободиться из жёстких пут, и соединилась талая верховая вода с подводными родниками, так что уже никакие возвратные морозы не смогли бы удержать её в неволе.
И однажды под вечер не выдержала река напора талых вод, вздыбила льды.
Льды пошли как-то разом, словно только и дожидались заветного сигнала, — понеслись по стремнине обломки, беспорядочно кружась, сталкиваясь друг с другом, вздымаясь из воды, вновь погружаясь чуть ли не до самого дна. Неслись по реке льдины, хранившие на себе санные следы и копёнки прошлогоднего сена, обречённо застыл на крохотном обломке изнемогающий от страха одинокий волчонок, жалобно скулил, не надеясь на спасение...
По весне, едва вскроются реки, от всех славянских племён приходили в Киев светлые князья на совет к великому кагану Диру.
Многолюдным и шумным был Киев в пору весеннего снема, когда собирались в Детинце радимичи и древляне, поляне и северы, уличи и дреговичи.
Теснились на Почайне лодьи, готовые выступить в дальний поход.
Ворота Детинца не затворялись ни днём, ни вечером, и всякий, кто желал, мог во всякое время прийти на пир.
Прямо посреди княжеского двора жарили и парили, варили и коптили да тут же и подавали на столы всякую снедь.
Вышибались донца у бочонков с мёдом и пивом, пили и гуляли славяне, прославляя щедрость своего правителя.
Без меры веселились ратники, ожидая решения старшей дружины — кого идти воевать нынче?
А старшие дружинники Дира — князья светлые и бояре родовые, старцы градские и воеводы — тысяцкие да полутысяцкие собирались в главном тереме, в просторной Золотой Палате.
За окнами шумел и гудел пир горой, заливались гусляры и песельники, а здесь стояла чинная тишина.
Много было съедено и выпито, о многом переговорено и пересужено.
Как умел, рассудил Дир все споры и взаимные обиды соратников, щедро одарил каждого — кого челядью, кого золотом, кому шубу пожаловал со своего плеча, кому поднёс чару заморского вина.
Как обычно, в конце весеннего снема, после всех распрей и пересудов, надлежало решить, куда обратить свои взоры, в какие земли направить дружину.
— Истомились ратники, разленились, — жаловался Радомир. — Не ровен час, вовсе отвыкнут от брани, не захотят променять тёплую повалушу на поле ратное, для чего тогда будет нужна такая дружина?
— Может, на вятичей сходить? — нерешительно предложил радимичский князь Добронег. — Мои люди ходили туда и сказывали, что зачастили к ним гости Гостомысловы... Не столько торгуют, сколько высматривают... Не оказалось бы так, что придёт туда однажды Гостомысл, обложит вятичей данью...
— Да что с тех вятичей взять?! — загремел густым басом на всю Золотую Палату воевода Радомир. — Сядем в лодьи да и пустимся на полдень!.. Повоюем Корсунь али дальше — вдоль берега моря пройдём, вот и озолотимся... Обещался император платить каждое лето того ради, чтобы мы в его земли не хаживали, а слова своего не держит. Три лета дружина киевская в ту сторону и не глядела, а какая нам за то плата вышла? Шиш без масла!.. Доколе терпеть нам от греков? — оглаживая пышную бороду и горделиво поглядывая на сотрапезников, вопрошал Радомир.
— Верно, воевода!..
— В лодьи!..
— На греков!
Увидел Дир, что заблестели глаза воевод и бояр, пришлись им по нраву речи Радомира.
Лишь рассудительный не по летам Добронег усомнился:
— Достанет ли силы?
— Прежде доставало — и нынче не сробеем! — хвастливо прокричал Радомир. — Чтобы и детям своим заказали обманывать нас. Уж коли обещался платить — плати!..
— Радимичам хочется поближе добычу найти, вот и зовёт Добронег на вятичей...