Исток
Шрифт:
Военная добыча делилась пропорционально числу выставленных воинов, и потому самые именитые бояре больше всех были заинтересованы в дальних походах.
Коли разобьют дружину — невелика потеря, народу на Руси много, бабы каждый год рожают... Зато в случае удачи захваченная добыча с лихвой покрывала все затраты.
— Прощать грекам обиду я не намерен... Но и спешить не станем.
Дир помолчал.
— Торговать в Царьграде до поры не будем, дабы не учинили нам греки новых обид. Про то, как нам посчитаться с императором, решим по весне. До той поры никому ничего не сказывать, никому виду не подавать, что греки обидели нас. Во все пределы разослать гонцов, чтобы на весну готовили лодьи, припасы, оружие... А сейчас идите все прочь!
Почёсывая в затылках, старшие дружинники потихоньку удалились, оставив великого князя наедине со своими заботами.
Диру предстояло провести не одну бессонную ночь, чтобы принять верное решение.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Три дня и три ночи бушевал ураган над полуночным берегом Русского моря.
Три дня и три ночи выползали из-за скалистых гряд Таврических гор зловещие чёрные тучи, сеющие громы и молнии, заливающие землю и море неиссякающей влагой.
Три дня и три ночи кряду молился в прибрежной пещере брат Косьма, испрашивая у святого Николая, чудотворца и покровителя путешествующих, милости и спасения всем, кого лютая непогода застала в бушующем море.
К рассвету четвёртого дня прекратился кромешный ливень, унеслись прочь тяжёлые облака, ветер стих, словно его и не бывало, а море стало походить на отражение небесного свода — такое же чистое, гладкое, безмятежное и умиротворённое.
Возблагодарив Господа и святителя Николая за дарованный миру покой, брат Косьма выбрался из своей пещеры, по заветной тропинке спустился на берег моря и увидел там скрюченную фигурку молодого раба.
Опутанный буро-зелёными водорослями, мускулистый юноша неподвижно лежал на влажном песке, а его связанные в запястьях руки мёртвой хваткой вцепились в обломок корабельного бруса.
Очистив ноги раба от водорослей, брат Косьма увидел, что и лодыжки юноши крепко связаны сыромятными ремнями.
Вздохнул сочувственно брат Косьма, перекрестил юного страдальца, а затем принялся зубами и крепкими ногтями распутывать набухшие солёной водой узлы, промучился не меньше получаса, но всё же освободил раба от пут, затем бережно поднял лёгкое тело юного раба на руки и поднялся с ним по тропинке ко входу в пещеру.
На разостланной волчьей шкуре по узкому земляному лазу втянул бесчувственного раба в пещеру, устроил на своём ложе из грубых камней, едва притрушенных прошлогодним сеном, заменявшим отшельнику лебяжью перину.
Огонь в небольшом очаге едва теплился, дым сизыми струйками завивался под сводами пещеры, пробиваясь в едва заметную трещину наверху. Косьма разворошил серые угли, подбросил охапку хвороста и, когда пламя с гудением поднялось над очагом, подвесил на шесте старый скифский горшок с чечевичной похлёбкой.
Вернувшись к юному страдальцу, всё ещё не подававшему признаков жизни, Косьма принялся горячо молить Вседержителя:
— Царю небесный, утешителю, душе истинный, иже везде сыи и вся исполняй, сокровище благих, и жизни подателю, прииди и вселися в ны, и очисти от всякия скверны, и спаси, Боже, душе наши...
Прикоснувшись лбом к холодным камням, на которых возлежал раб, Косьма трижды перекрестил незнакомца и прошептал, поднимая печальные глаза к тёмному своду пещеры:
— Помилуй нас, Господи, помилуй нас!..
И, словно отвечая Косьме на его мольбы, по лицу юного раба пробежала лёгкая судорога, он слабо пошевелился и простонал:
— Пи-ить...
Косьма прислушался — не показалось ли ему, что спасённый раб заговорил по-славянски?
Ещё раз перекрестил его, забормотал неистово и страстно:
— Всякого бо ответа недоумевающе, сию ти молитву, яко владыце, грешнии рабы твои приносим: помилуй нас, Господи!..
И вновь слабо пошевелился молодой раб, облизал пересохшие губы и прошептал тихо, но явственно:
— Пить... Воды... Пить.
Косьма схватил баклажку с родниковой водой, поднёс к губам юноши, бережно приподнял его голову.
После первых несмелых глотков исстрадавшийся раб ухватился обеими руками за баклажку, словно боялся, что её у него могут отнять, припал губами к узкому горлышку и не оторвался, пока не осушил.
Лишь после этого юный раб выронил баклажку из рук, медленно поднял веки, огляделся, устало вздохнул и замер, напряжённо ожидая то ли мучительной пытки, то ли немедленной смерти.
Вдруг на лице его появилась блаженная улыбка, и юноша отвернулся к стене, задышал ровно и сильно.
Косьма понял, что спасённый юноша погрузился в сон и что теперь ему уже не требуется ничего, кроме тишины и покоя.
Склонившись над соплеменником, брат Косьма единым духом прочитал двенадцать молитв, благодаря Вседержителя и святителя Николая за счастливое избавление от лютой погибели юного славянского раба, затем снял с огня чечевичную похлёбку, затеплил в глиняной плошке узкий фитилёк, очинил лебединое перо, собрался с духом, наскоро помолился и принялся выводить на телячьей коже угловатые буквицы: «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых, и на пути грешных не ста, и на седалище губителей не седе.
Но в законе Господни воля Его, и в законе Его поучится день и нощь.
И будет яко древо насаждено при исходящих вод, еже плод свой даст во время оно; и лист его не отпадёт, и вся, елико ещё творит, успеет...»
Вход в пещеру был плотно завешен звериными шкурами, но иногда порыв свежего ветра с моря задувал понизу, и огонёк в светильнике начинал трепетать, словно был он живым и желал оторваться от сального фитилька, улететь к небесам, к Господнему престолу...
Блаженно улыбался брат Косьма, водя послушным пером по пергамену, ясно сознавая величие дела, которому он решил посвятить все дни, отпущенные Богом для жизни сей.