Чтение онлайн

ВЛАДИМИР ВЛАДИМИРОВИЧ

РАЗРЕШИТЕ ПРЕСТАВИТЬСЯ

ВОЗНЕСЕНСКИЙ -

РУБЛЕВСКОЕ ШОССЕ

Мимо санатория

реют мотороллеры.

За рулем — влюбленные —

как ангелы рублевские.

Фреской Благовещенья,

резкой белизной

за ними блещут женщины,

как крылья за спиной!

Их одежда плещет,

рвется от руля,

вонзайтесь в мои плечи,

белые крыла.

Улечу ли?

Кану ль?

Соколом ли?

Камнем?

Осень. Небеса.

Красные леса.

ОСЕНЬ

С. Щипачеву

Утиных крыльев переплеск.

И на тропинках заповедных

Последних паутинок блеск,

Последних спиц велосипедных.

И ты примеру их последуй,

Стучись проститься в дом последний.

В том доме женщина живет

И мужа к ужину не ждет.

Она откинет мне щеколду,

К тужурке припадет щекою.

Она, смеясь, протянет рот.

И вдруг, погаснув, все поймет —

Поймет осенний зов полей,

Полет семян, распад семей...

Озябшая и молодая,

Ома подумает о том,

Что яблонька и та — с плодами,

Буренушка и та — с телком.

Что бродит жизнь в дубовых дуплах,

В полях, домах, в лесах продутых,

Им — колоситься, токовать.

Ей — голосить и тосковать.

Как эти губы жарко шепчут:

«Зачем мне руки, груди, плечи?

К чему мне жить и печь топить

И на работу выходить?»

Ее я за плечи возьму —

Я сам не знаю, что к чему...

А за окошком в юном инее

Лежат поля из алюминия.

По ним — черны, по ним — седы,

До железнодорожной линии,

Сужаясь, тянутся следы.

ДЛИНОНОГО

М. Таривердиеву

Это было на взморье синем —

в Териоках ли? в Ориноко? —

она юное имя носила —

Длиноного!

Выходила — походка легкая,

а погодка такая летная!

От земли, как в стволах соки,

по ногам подымаются токи,

ноги праздничные гудят —

танцевать,

танцевать хотят!

Ноги! Дьяволы элегантные,

извели тебя хулиганствами!

Ты заснешь — ноги пляшут, пляшут,

как сорвавшаяся упряжка.

Пляшут даже во время сна.

Ты ногами оглушена.

Побледневшая, сокрушенная,

вместо водки даешь крюшоны —

под прилавком сто дьяволят

танцевать,

танцевать хотят!

«Танцы-шманцы?!— сопит завмаг.—

Ах, у женщины ум в ногах».

Но не слушает Длиноного

философского монолога.

Как ей хочется повышаться

на кружке инвентаризации!

Ну, а ноги несут сами —

к босанове несут,

к самбе!

Ноги, ноги, такие умные!

Ну, а ночи, такие лунные!

Длиноного, побойся бога,

сумасшедшая Длиноного!

А потом она вздрогнет: ««Хватит».

Как коня, колени обхеатит

и качается, обхватив,

под насвистывающий мотив...

Что с тобой, моя Длиноного?

Ты — далеко.

ЗАПЛЫВ

Передрассветный штиль,

александрийский час,

и ежели про стиль —

я выбираю брасс.

Где на нефрите бухт

по шею из воды,

как Нефертити бюст,

выныриваешь ты.

Или гончар какой

наштамповал за миг

наклонный частокол

ста тысяч шей твоих?

Хватаешь воздух ртом

над струйкой завитой,

а главное потом,

а тело — под водой.

Вся жизнь твоя как брасс,

где т|ело под водой,

под поволокой фраз,

под службой, под фатой...

Свежо быть молодой,

нырнуть за глубиной

и неотрубленной

смеяться головой!..

...Я в южном полушарии

на спиночке лежу —

на спиночке поджаренной

ваш шар земной держу.

ЭКСПРОМТ НА НЕБЕСАХ В ЮБИЛЕЙ

ИРАКЛИЯ АБАШИДЗЕ

Судьба поэта — схожая с игральною...

Три дня погоды небо не дает.

Сказал я небу: «Я лечу к Ираклию!»

И небо пропустило самолет.

Небо Москва — Тбилиси

22 ноября 1979 г.

КЛАДБИЩЕ ГРУЗИНСКОГО ШРИФТА

(Из Реваза Маргиани)

Много в жизни мемориалов.

Но одна меня мучит тризна.

Где-то в памяти затерялось

кладбище

грузинского шрифта.

В горьком мае сорок второго

над огнем,

отступая,

наскоро,

нам вручили приказ

похоронный:

закопать

грузинскую азбуку.

Весь состав

фронтовой газеты,

над отцовской могилой будто,

мы,

наборщики и поэты,

хоронили

грузинские буквы.

О язык мой грузинский,

милый,

никогда я тебе

не был пасынком.

Как мы рыли тебе могилу!

Хоронили грузинскую азбуку.

Сто локтей

мы тебе отсчитали

в неподатливой

почве крымской.

Сто столетий

тебя читали —

твои звонкие очертанья...

У, война,

чтоб ты сдохла,

— 6 13 —

грымза!

Как разбойник хоронит слитки,

или в землю кладут товарища,

мы свинцовые слезы

шрифта

предавали

земному кладбищу.

Для того ли

твооят молитвы