Иверский свет
Шрифт:
«Людям воспрещено!»
По Зазеркалью иду (Пыль. Сторожа с автоматами) —
как по прозрачному льду... Снизу играет толпа.
Вижу затылки людей, словно булыжники матовые.
Сверху лица че видать — разве кто навзничь упал.
По Зазеркалью ведет Вергилий второй эмиграции.
Вижу родных под собой, сестру при настольном огне.
Вижу себя под собой, на повышенье играющего.
Сколько им ни кричу — лиц не подымут ко мне.
Вижу другую толпу,— уже не под автоматами,—
мартовский взор опустив, вижу другое крыльцо,
где над понурой толпой ясно лежала Ахматова,
небу открывши лицо.
О, подымите лицо, только при жизни, раз в век хоть,
небу откройте лицо для голубого незла!
Это я знаю одно. И позабудьте Лас-Вегас.
Нам в Зазеркалье нельзя.
ГАНГСТЕРЫ
Меня ограбили в Риме.
Имя?
Поэт.
Профессия?
Поэт.
Год рождения?
Поэт.
Раньше приалекались?
Нет.
Сожалеем.
Итак, вы стояли пред мавзолеем
Виктора Эммануила,
жалеп, что не иллюминировано,
с сумочкой через плечо.
Кто еще?
— Алкаш, с волосами василиска...
Свидетели?
Мими, жена Василиу Василикоса,
прогрессивного деятеля,
и он сам, ее супруг.
Вдруг
римская ласточка, гангстеры на мотоцикле,
чирк!—
срезали сумку — исчезли, как и возникли,
бледный как Мцыри, был огнедышащ
возница,—
цирк!
Представитель левых сил позвонил
гангстерам.
Те сказали галантно:
— Что в с/мке?
Рисунки,
лиры и рифмы.
Что за тарифы шифруете под термином
«рифмы»?
Секрет фирмы.
Врете!
Вроде:
«Дыр бул щыл
миру — мир
1 р — тыща лир
не надо в кутузку
Ренато Гуттузо
разрыв — трава
амур — труа
и др. слова».
Гангстеры сказали:
— Хоть мы и агностики,
но это к нам не относится...
А лиры?
Не педалируйте.
У нас 100 незапланированных убийств в сутки.
Не до сумки!
Как хорошо холодит под лопаткой
свежесть пронзительная пропажи!
Как хорошо побродить по Риму
вольным, ограбленным, побратимом!
Здравствуй, бродяг и поэтов столица!
Значит, не ссучилась сумчатая волчица,
кормит ребенка высохшими сосцами,
словно гребенка с выломанными зубцами.
ФЛОРЕНТИЙСКИЕ ФАКЕЛЫ
3. Богуславской
Ко мне является Флоренция,
фосфоресцируя домами,
и отмыкает, как дворецкий,
свои палаццо и туманы.
Я знаю их. Я их калькировал
для бань, для стадиона в Кировске.
Спит Баптистерий, как развитие
моих проектов вытрезвителя.
Дитя соцреализма грешное,
вбегаю в факельные площади,
ты — калька с юности, Флоренция!
Брожу по прошлому!
Через фасады, амбразуры,
как сквозь восковку,
восходят судьбы и фигуры
моих товарищей московских.
А факелы над черным Арно
необъяснимы —
как будто в огненных подфарниках
несутся в прошлое машины!
Ау! — зовут мои обеты,
Ау! — забытые мольберты,
и сигареты,
и спички сквозь ночные пальцы.
Ау! — сбегаются палаццо,—
авансы юности опасны!—
попался?!
И между ними мальчик странный,
еще не тронутый эстрадой,
с лицом, как белый лист тетрадный,
в разинутых подошвах с дратвой —
здравствуй!
Он говорит: «(Вас не поймаешь!
Преуспевающий пай-мальчик,
Вас заграницы издают.
Вас продавщицы узнают.
Но почему вы чуть не плакали?
И по кому прощально факелы
над флорентийскими хоромами
летят свежо и похоронно?.. »
Я занят. Я его прерву.
Осточертели интервью.
Сажусь в машину. Дверцы мокры.
Флоренция летит назад.
И как червонные семерки,
палаццо в факелах горят.
ВЕЧНЫЕ МАЛЬЧИШКИ
Его правые тротилом подорвали —
меценат, «пацан», революционер...
Как доверчиво усы его свисали,
точно гусеница-землемер!
Это имя раньше женщина носила.
И ей некто вместо лозунга «люблю»
расстелил четыре тыщи апельсинов,
словно огненный булыжник на полу.
И она бровями синими косила.
Отражались и отплясывали в ней
апельсины,
апельсины,
апельсины,
словно бешеные яблоки коней!..
Не убили бы... Будь я христианином,
я б молил за атеисточку творца,
чтобы уберег ее и сына,
третьеклашку, но ровесника отца.
Называли «ррреволюционной корью».
Но бывает вечный возраст, как талант.
Это право, окупаемое кровью.
Кровь «мальчишек» оттирать и оттирать.
Все кафе гудят о красном Монте Кристо...
Меж столами, обмеряя пустомель,
бродят горькие усищи нигилиста,
точно гусеница-землемер.
ПРОЩАНИЕ С ВЕНЕЦИЕЙ
Вода в бензиновых разводах,
венецианские потемки,
и арок стрельчатые своды
сродни гусиным перепонкам.