Избавление
Шрифт:
Вбежал старший адъютант Бургдорф. Онемел, не зная, что делать. Ева продолжала голосить, а Гитлер, свесив длинные сухие руки, все еще сидел перед зеркалом.
Бургдорф снял с кресла изрядно помятый серый френч и подал фюреру. От него дурно пахло потом, и Бургдорфа чуть не стошнило.
— Позови фрау Магду, только она умеет… — попросил Гитлер.
Да, Магда Геббельс умела успокаивать фюрера. Она приходила на помощь в минуты интимных драм, и сейчас, войдя, приблизилась к Адольфу, начала мягкими ладонями водить по его лицу, разглаживая волосы, укладывая прядь на лоб… Гитлер выдавил из себя улыбку успокоения.
Не спросясь, вошел Мартин Борман. Он всегда входил без стука. Ева посмотрела на него с откровенной неприязнью: опять начнет подзуживать или, хуже того, сообщит очередную страшную весть. Тот положил на стол радиоперехват. И Гитлер прочитал о том, что переодетый в форму немецкого солдата Бенито Муссолини вместе со своей любовницей, захватив золото из государственной казны, в сопровождении свиты пытался удрать из Италии через швейцарскую границу, 27 апреля в деревне, Донго партизаны перехватили беглецов. Муссолини и его любовница были расстреляны, их трупы привезли в Милан и на площади повесили вниз головой…
Гитлер побелел лицом, глаза закатились.
— Повешены… Я не дамся, нет, нет! — срывается голос Гитлера, из его рук выпадает листок, который подхватывает Магда Геббельс. Прочитав, она поджала губы и сказала с нервной усмешкой:
— Теперь уже конец… Все равно когда умирать… И я счастлива, что, пока жива, могу умертвить детей, себя… вместе с мужем… Всех, всех! закричала Магда, пошатываясь выходя из комнаты.
Оставшись наедине с Евой, Гитлер вдруг говорит:
— Последнее твое желание, которое тебя так терзало… Мы должны обвенчаться.
Свидетелями были избраны Геббельс и Борман. В их присутствии некий Вальтер Вагнер, знающий толк в свадебных и похоронных делах, составляет брачный контракт и совершает обряд венчания. Он не требует документов о чистоте арийской расы, хотя и кое–что слышал о нечистой немецкой крови у жениха, довольствуется устным заявлением и Гитлера и Евы об их арийском происхождении, о том, что они не страдают наследственными болезнями.
Заходят приглашенные к свадебному столу — дородная, в светлом платье Магда Геббельс, в военных мундирах Кребс, Бургдорф, секретарши…
Адольф Гитлер в неизменном френче стоит рядом с Евой, которая надела черное платье, как бы подчеркивая этим трагичность судьбы.
Новобрачные и гости пьют шампанское. В руке Гитлера бокал дрожит, пригнувшись, он отставляет бокал. На столе бокал продолжает дрожать от сотрясений бункера.
Фюрер просит всех удалиться, выходит и Ева. Уединившись, он сочиняет завещание. Старается обдумывать каждую фразу. Воспаленная, будто обжигаемая огнем, голова плохо соображает, и Гитлер многое из того, что говорил и писал раньше, вставляет в завещание…
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
— Русские прекратили обстрел правительственной площади и бункера, внятно ледяным голосом доложил еще с порога Мартин Борман и выждал, пока Гитлер медленно приподымал голову, в глазах его мелькнул проблеск затаенной надежды и удивления. — …Переходят в штурм, пытаясь прорваться к правительственной площади и бункеру… — выдавливает из себя Борман и сникает, понуря голову.
Гитлер передергивается и снова впадает в состояние прострации, голова его как–то обмякло падает на грудь.
Борман молча уходит, прикрыв за собой стальную дверь. Ева пытается сама сделать ему укол, берет в руку шприц… Адольф недоверчиво смотрит на нее, медленным движением руки отводит шприц в сторону. Потом косится на дверь, точно ожидая, что вот–вот она откроется и появятся русские. Это пугает, это казнит и мозг, и все тело. Поползла тяжелая стальная дверь, и Гитлер вдруг загородился обеими руками, отпрянул назад, не в силах защитить себя.
— Я один… один остался, — слабеющим голосом промолвил он, затем голос крепнет, переходит на взлай: — Вы недостойны меня… Изменники! Я расстреляю!.. Я прикончу всех, всех! — Из последних сил Гитлер поднимается, опираясь на край стола, пытается двигаться, но подламываются ноги, и он смотрит неподвижными остекленевшими глазами на потолок, мерещатся ему жуткие видения… Дуче Муссолини, его длинно вытянутое тело, повешенное вверх ногами… Мимо проходят люди, скалят зубы, плюют в посинелое лицо, бросают камни…
— Нет, нет! — кричит, загораживаясь, Гитлер. — Я не дамся, я умру… Я приму яд… И труп прикажу убрать, сжечь, чтобы не даться врагам, народам–врагам плевать мне в лицо мертвому, бросать камни, слова проклятий, которые хуже камней… Скорее, скорее!.. — зовет он, растопырив руки.
Ева забилась в угол. Съежилась.
— Позовите же, наконец, врача! — преодолевая остервенение, требует Гитлер.
Приводят врача. Но не профессора Мореля, тот тоже под каким–то безобидным предлогом тихо убыл на юг, в Берхтесгаден, не перенеся жестоких страданий и ужасов бункера. Вместо него заявляется начальник госпиталя рейхсканцелярии профессор Хаазе. Этот застает Гитлера в предельной нервно–психической расслабленности, пытается поднять его, но фюрер вяло, как мешок, падает. Тотчас Хаазе, засучив ему рукав френча, сделал инъекцию, и скоро Гитлеру немного полегчало. Он приподнялся и начал совать врачу три небольшие стеклянные ампулы, вложенные каждая в жетон из металла, напоминающий гильзу маленького патрона.
— В этих ампулах яд… Моя защита… Как проверить действие этого яда? — бормочет Гитлер и смотрит молящими, совсем не грозными глазами.
Ева не двигается с места, в глазах ее слезы.
Профессор Хаазе, привыкший к смертям, отвечает невозмутимо равнодушным тоном:
— Можно проверить на животных, например на собаке.
Гитлер подает знак.
Стоявший в дверях начальник личной охраны Раттенхубер приказал фельдфебелю Торнову привести любимую собаку Гитлера. Оглядываясь по сторонам, собака Блонди прошагала к Гитлеру, постояла, глядя на него ласковыми глазами, лизнула руку, успокоенно и доверчиво положила голову на колени.
— Умертвить! — говорит Гитлер и отбрасывает от себя собаку.
Повинуясь, фельдфебель Торнов раскрыл пасть собаке, врач Хаазе раздавил плоскогубцами ампулу и вылил содержимое ей в рот. Тотчас собаку начала колотить дрожь, она упала, забившись в судорогах. Потом затихла, длинно вытянувшись на ковре. Изо рта сочилась пеной слюна.
— Мертва ли? — спросил Гитлер.
— Мертва, — заверил профессор.
Было 30 апреля, 15.30. У двери приемной Гитлера, закрывшегося с Евой, стояли отупевшие от бессонницы и ожидания адъютант фюрера Отто Гюнше и личный шофер Эрих Кемпке.