Избавление
Шрифт:
Подплыв, Горюнов намерился было тянуть крестовину к себе, но по мундиру угадал, что перед ним офицер фашистской армии, на миг задержался. В свою очередь заметив чужого солдата, офицер не отпрянул. Они встретились взглядами — и какими же злобными показались глаза офицера. Что–то бормоча, офицер изловчился, поймал Нефеда Горюнова сзади за шею, пытался окунуть его, утопить. Вмиг подплывший Вилли перехватил руку офицера.
— Нацист, швайн! — рассвирепел Вилли и, не раздумывая, столкнул его с крестовины. Еще какое–то время фашист барахтался в воде, пока не был погребен потоком.
Вдвоем — Штрекер и Горюнов — подплыли с крестовиной к женщине в халате, помогли ей забраться на этот плот, затем подобрали мужчину с забинтованной головой. Доставили к приступкам, вытащили из воды и опять поплыли…
Трудно доставалось и Тубольцеву. Пожилых лет, он и без того измучился, а тут еще, подплыв к немцу, увидел его синее, будто набухшее от воды лицо. Человек не шевелился, он, похоже, был мертв, и только рука, уцелившись за какой–то крюк в стене, подрагивала. Тубольцев пытался отнять его от стенки, но человек вдруг схватил своего спасителя за руку и держал мертвой хваткой, не отпускал. То и дело окунаясь, Тубольцев нахлебался воды, кое–как дотянул со своей ношей до незатопленного места.
Спасали до тех пор, пока у самих хватило сил…
На приступках метро скопилось уже много пострадавших людей, которых нужно было отправлять наверх. Но что делается сейчас там, наверху? И можно ли выносить их?
Пошатываясь, Костров медленно начал подниматься вдоль стенки. Боль в ноге не утихала. Выбрался наружу, на свет. Моментом позже прошуршал и грохнул снаряд, блеснуло в глазах рыже–рваное пламя. Не успев ничего сообразить, Костров ощутил тупой удар по голове и, теряя сознание, упал…
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Вот и пришла к своему закату фашистская Германия. Германия третьего рейха. Когда–то Адольф Гитлер прочил ему тысячелетие, по сему поводу под камни стен закладывали памятные книги с золотым и серебряным тиснением на переплетах. Но — увы! — потомкам не доведется утруждать себя ни изысканием этих книг, ни копанием в фолиантах истории: неполных тринадцать лет просуществовал третий рейх и на глазах у всех развалился.
Злоба пыхала из всех кабинетов и отсеков подземных темниц бункера Гитлера. Злоба гуляла, вырываясь наружу и раздувая пожар над еще не остывшими развалинами Берлина. Тиран скрипел зубами. Тиран рвал на себе волосы. Тиран был в бешенстве, все чаще с ним случались приступы истерии и паркинсоновой болезни. И, если бы не магическая сила инъекций, возвращающая потухающую жизнь, Гитлера давно бы разбил паралич.
Тираны не умирают в одиночку, и Гитлер требовал новых жертв. Орел–стервятник был ненасытен.
Раньше Гитлер обвинял в предательстве своих фельдмаршалов и генералов, теперь стало не хватать тех, с кого можно срывать погоны, мундиры и головы. Теперь фюрера предавали единомышленники, работавшие бок о бок с ним в нацистской партии и империи. Паукам становилось тесно в банке, именуемой бункером, и они грызлись, умирая или выползая из подземелья. Едва успел улизнуть и миновать кары — попробуй–ка достань! увешанный бриллиантами Геринг, преемник фюрера, как вслед за ним из бункера втихую сбежал обергруппенфюрер СС Фегелейн. Тот самый Фегелейн, который породнился с Гитлером, женившись в свое время на сестре Евы Браун, и был вхож в тайны тайн покоев фюрера. Гитлер взбесился, узнав о его исчезновении, приказал под страхом смерти эсэсовцам найти и привести к нему беглеца. Генерал–эсэсовец Фегелейн был схвачен переодетым в гражданскую одежду на берлинской квартире. Его привели к Гитлеру, рядом сидела Ева Браун. Как он ни умолял, становясь на колени и прося пощады и у Гитлера и у свояченицы, — не помогло. Один только жест Гитлера, и Фегелейна вывели в сад рейхсканцелярии и расстреляли.
Страшные сообщения обрушивались на Гитлера, как удары обухом по голове. В убежище поступали радиоперехваты иностранных агентств о том, что Гиммлер, присвоив себе верховные полномочия, обратился через Швецию к английским и американским властям, заявив о готовности Германии капитулировать перед западными объединенными войсками.
Ах, вон куда стопы направил. Ну и субъект этот Генрих Гиммлер подлец из подлецов! Отпросился у фюрера и покинул бункер вовсе не за тем, чтобы отыскать злополучного Венка и прийти с его войсками на помощь Берлину, а улизнуть. Замышлял самолично отдать Германию и, конечно, самого Гитлера в лапы врагов! Тот самый Гиммлер — фюрер СС, протектор рейха, "верный Генрих", "железный Генрих", как его величал Гитлер, — изменил ему же, Гитлеру.
Фюрер заплакал от злости.
Как сумасшедший волочился из угла в угол Гитлер, скрипел зубами, ломал костлявые суставы рук, потом впал в отупение…
И кому–то мерещилось, что идет плосколицый, в пенсне Гиммлер. Стучится в бункер. Стучится, чтобы арестовать всех и всех казнить…
Непроходящий страх хоронил обитателей бункера заживо, они уже видели себя мертвецами.
Фронт надвигался.
Ураган огня и стали обрушился на имперскую канцелярию. Верхний слой бетона подземного логова пробит в нескольких местах. Бункер дал трещины.
Фронт суживался.
Придя в себя после живительных инъекций, Гитлер объявил, что во всем виноват немецкий народ, да, да, немецкий народ! Это они, немцы, недостойны своего фюрера. Слабовольные и малодушные, они бегут по всей Германии, перестают защищать Берлин.
Гитлер гневался, он вопил, охваченный безумством:
— Немецкий народ, которому я верил и доверял, он предал фюрера. Этот народ не заслуживает пощады, он не должен жить и должен принести себя в жертву вместе со мной, фюрером, во имя фатерланда и третьего рейха. Спасение — в уничтожении самих себя. Берлин должен быть мертвым, ни одной живой души не должно в нем остаться.
Ему докладывали, что берлинцы вывешивают из окон белые флаги, покидают дома, прячутся в подземных станциях метро — где уж им, голодным и напуганным, защищаться!
— Что?! — взбеленился Гитлер. — Прячутся в подземелье? Я отдал приказ — затопить метро! Противник должен получить трупы и развалины. Только трупы и развалины! — Огромное квадратное зеркало отражало его лицо, которое одновременно запечатлело и гнев, и страх, и обреченность. Он, провидец, зрил в своих глубоко вдавленных глазах обличье мертвеца. Он вздрогнул, помутилось в глазах: стены, само зеркало качнулись, и Гитлер отшатнулся, растопырив длинные пальцы рук. — Затопить! Нация обязана погибнуть вместе с ее фюрером.
…Тихие и осторожные шаги Евы вывели его из оцепенения.
— Я никогда не думал, что вокруг может быть столько измены. Но большевики всех вздернут на столбы — и меня, если я попадусь им в лапы, и Геббельса, и Гиммлера, которому мы не доверяем, и Геринга, эта свинья тоже не убежит далеко… Всех, всех, в том числе и тебя… Мы должны, пока не поздно, уйти из жизни…
Ева с ужасом стиснула пальцами обеих рук лицо и разрыдалась. Потом она начала кататься на кушетке, рвать на себе волосы. Зеркало отражало, близило к подслеповатым глазам Гитлера его давнюю любовницу. Ему виделись ее растрепанные, порыжевшие волосы, подтеки на исхудалом лице. Ева разразилась плачем.