Избавление
Шрифт:
Разбужены были засветло скрипом проезжавшей по дороге, совсем близко от ручья, повозки. В ней на высоком передке восседал итальянец, что работал на кухне в лагере. Он необычно громко насвистывал какую–то песню и, завидев лежащих у ручья парней, совсем не боясь, заговорил на вполне сносном русском языке:
— Синьоры. Прошу прощения, что вынудил вашу честь ночевать на земле да под небесами, которые, не дай бог, могли разразиться дождем или градом. О, пресвятая дева Мария! Каких только бед не посылает на наши головы эта война. Синьоры–товарищи, — пригласил он, раскланиваясь и размахивая перед собой шляпой. — Прошу садиться в мой транспорт, и мы скоро будем приняты самим корчмарем. Это понимать надо, синьоры!
В повозке было несколько пиджаков и брюк, приготовленных итальянцем. Бусыгин и Данила переоделись и сразу как–то преобразились.
— Готов к новым боям! — отрапортовал Бусыгин. — Жаль только, портупеи нет и оружия.
— О-о, вы настоящий гарибальдиец! — похвалил итальянец.
С каким яростным удовольствием закопали они балахоны военнопленных! И едва уселись, как итальянец погнал коня вскачь; через каких–нибудь полчаса въезжали в усадьбу, посреди которой в обрамлении белых акаций и груш стоял трактир. Здание было приплюснутое, будто расползшееся вширь. Пожалуй, единственное, что обращало на себя внимание, это оранжево–желтые стены трактира и в глубине двора, возле акации, голубятня, вознесшаяся на деревянных треногах. Заслышав тарахтение колес, голуби взлетели и начали кувыркаться и парить, то подлетая к дому, то вновь уходя стаей в небо.
— Я к вашим услугам, — любезно раскланиваясь, проговорил хозяин.
— Синьор Розарио! — провозгласил возница–итальянец. — Найдется у вас бокал доброго холодного вина. Жаркое лето…
Вино было чистейшее, и оно казалось солнечным лучом, растворенным в виноградном соке.
Они заторопились было покинуть трактир, но увидели урчащий по дороге грузовик и укрылись в трактире, сели за столики, Бусыгин и Данила — за отдельный в углу. Миловидная, черноокая девушка с длинными косами, которая назвалась Лючией, подала им фаршированный перец и графин недопитого белого вина. Она что–то говорила на итальянском языке, поглядела на Бусыгина и на Данилу и, чувствуя, что они ничего не поняли, смутилась, повела глазами, показывая, чтобы ели и пили.
Грузовик остановился под самыми окнами трактира. Он был полон солдат в итальянской форме. Но что такое? Почему по углам в кузове стоят немецкие солдаты в касках и при автоматах на изготовку. Похоже, охраняют итальянцев, взятых в плен.
В кузове остались лишь двое немецких солдат. Остальные поспрыгивали с машины и, развязно выкрикивая, направились в трактир. Один из них, рыжеволосый, оттолкнул ногой лишний стул, крикнул своим парням, но так, чтобы слышал и хозяин трактира: "Если не даст вина, то набьем морду итальянцам вместе с дуче!" Все захохотали.
Хозяин трактира синьор Розарио ничего не сказал в ответ, лишь поморщился. Вино, конечно, нашлось. Да и как можно иначе, ведь немецкие военные и в Италии ведут себя, как покорители. Заметив у стойки оробело притихшую девушку, рыжеволосый немец встал, налил два стакана вина, поднес один девушке, хотел с нею чокнуться, но та отказалась пить, порываясь уйти за ширму. Рыжий плеснул из стакана ей на грудь. Девушка вздрогнула, глаза ее вспыхнули ненавистью, тогда рыжий рванул ее за запястье руки, оставив в своей ладони часы с тонкой золотой цепочкой.
Девушка вскрикнула и хотела отнять часы. Но рыжеволосый своей ручищей взял ее за подбородок, чмокнул в губы и потянул за руку. Неизвестно, чего он хотел от нее — то ли увести за ширму, в темный угол, то ли ударить.
Совсем неожиданно шагнул к немцу Бусыгин, высокий, дюжий, суча кулаками, и немец остолбенел, готовый ответить на удар. Между ними встал хозяин трактира. Он что–то громко произнес, обращаясь не к одному зачинщику, а ко всем немцам, сидящим за столом. Напряженно, словно молодая тигрица, готовая к рывку, стояла Лючия.
Немец покосился на нее и притворно ухмыльнулся. Что–то помешало ему разделаться и с высоким, неизвестным для него Бусыгиным, и с хозяином трактира, и он сел в компанию с краю стола, сбычив взгляд.
Боясь, что солдаты учинят погром, хозяин принес еще вина. Немцы о чем–то заспорили между собой. Не расплатившись, они бесцеремонно поднялись и покинули трактир. Когда машина с угрюмо сидящими итальянскими солдатами отъезжала, рыжеволосый немец все же дал очередь из автомата по окну. Пули вжикнули в стену напротив, оставив на штукатурке рваные дырки.
Не сразу опомнились и пришли в себя в трактире.
Лючия смотрела на Бусыгина, дивясь его смелости.
— Ну и времена, синьоры, — сказал Розарио. — Глупые были итальянцы, поверили своему дуче, поверили Гитлеру… А теперь итальянцы в плену у германских оккупантов. Ну и вре–ме–на! — протянул он удивленно.
Синьор Розарио гневно посмотрел вслед только что уехавшим немецким солдатам, прошелся к двери, закрыл ее на щеколду и вернулся за стойку. О чем–то задумался. Презрительно и немигающе поглядывал на дверь, будто он готовился к какому–то важному и решающему шагу в своей жизни.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Зыбкое время пало на города и села Италии. По дорогам громыхали транспортные машины, немецкие войска разоружали итальянские гарнизоны, занимали провинции. Фельдкомендатуры вползали в центры городов, вводя комендантский час и жестокие репрессии. Смутные известия еще больше увеличивали страх среди населения.
Бусыгина и Данилу укрыли в трактире. Спали они на чердаке. И если бы рано не начали ворковать голуби, они могли бы проспать до высокого солнца.
Снаружи по лестнице поднялся на чердак хозяин трактира, справился поначалу, как себя чувствовали на новом месте. Он понимал, что голуби мешали спать, а ничего не поделаешь, все–таки на чердаке безопаснее. Из его скудного запаса слов, сдобренных красноречивыми жестами, Бусыгин и Данила поняли, что немцы продолжают облавы. Нужно все время быть настороже.
— Трактир… Много синьоров! — размахивая рукою, говорил хозяин. Много глаз!
Трактирщику, помогавшему партизанам, пришлись по душе Бусыгин и его товарищ, теперь они познакомились еще ближе. Синьору Розарио не хотелось отпускать русских товарищей, а надо — время военное.