Избавление
Шрифт:
— Не трать на него свет, — сказал Бусыгин и затянулся цигаркой, испытывая величайшее удовлетворение и как будто сытость во рту.
Эшелон двигался сутки. Ночь сменялась днем, а движение не прекращалось. Порой эшелон загоняли в тупик, мимо то и дело с грохотом проносились другие эшелоны — те двигались на восток, видимо, с солдатами, с техникой. Открывалась дверь, и подходил сам комендант эшелона — офицер с серебряными витыми погонами. Заглядывая внутрь вагона, он спрашивал, нет ли больных. Все разом отвечали, что больных нет, хотя на самом деле они и были. Но сознаться в этом — значит погубить себя, потому что больных сразу выкидывали из эшелона. Немцы не лечили больных военнопленных, старались освобождаться от них запросто — расстреливали.
Офицер уходил. Откуда–то двое в гражданской одежде приносили на палке огромный бак, разливали каждому в миску красноватое месиво из буряков, давали по кусочку черствого хлеба, пахнущего кислятиной.
Эшелон снова трогался. Ехали взаперти, неведомо куда. Только во время остановки по отрывочным голосам, доносящимся извне, можно было разобрать говор. Бусыгин приставлял ухо к двери, прислушивался. Вот он поднимал руку, давая понять обитателям вагона, чтобы не мешали слушать, потом отходил, сокрушенно говоря:
— Не пойму, где мы находимся. Слышу какой–то совсем не похожий на немецкий говор. Уловил только слово "руманешти"…
В вагоне потеплело. Стало как будто душно. Похоже, завезли куда–то на юг. Обитатели вагона забеспокоились, гадая, что бы это могло быть. Неужели и вправду привезли их в Румынию? Но зачем? Какая надобность была отправлять их сюда?
Вот опять остановка, медленно ползет на шарнирах массивная дверь. Раззявилась, как пасть огромного допотопного животного. Бусыгин видит людей — несмотря на жару, они в овчинных кожухах, в таких же овчинных островерхих шапках. Какой–то черноглазый парень с цыганским лицом подошел к самому вагону и сунул внутрь корзину, полную вареной кукурузы. Пленные навалились на корзину, ломая прутья и расхватывая кукурузу. Она совсем еще горячая и пахнет печеным. Уплетали за милую душу слегка подсоленные початки и благодарили безвестного румынского парня.
Эшелон снова двинулся вперед и гнал несколько часов. Сильно пыхтя, паровоз дернулся и встал на какой–то станции. Вагоны не открыли и пищу не давали.
Бусыгин поманил к себе громобоя.
— Слушай, браток, надо выяснить, где мы. Забирайся ко мне на плечи и погляди, что там и кто.
Удержать громобоя даже и Бусыгину нелегко. Он уже залез было, но поскользнулся и свалился на пол. Пришлось подсаживать вдвоем. С минуту громобой шарил глазами, не находя названия станции, и наконец прочитал вывеску: "Сладкарница "Неготин". Никак не могли сообразить, что же это за страна такая, пока не догадались, что Неготин — город Югославии.
— Ого, вот так клюква! — провозгласил Бусыгин. — Тут как раз и можно схлопотать пулю. От своих же, от славян.
— Каким путем? — не понял громобой.
— От партизан.
— Эка хватил! Не будут же они по своим пулять!
— Свои не свои… — посомневался Бусыгин. — Только я почему–то предчувствую… Немцы будут заставлять нас, военнопленных, расправляться с партизанами.
Теперь уже мало кто сомневался в своей неприглядной и тяжкой участи. И хотя эшелон снова двинулся, думали, что загонят куда–либо в горную местность, и придется вновь брать в руки оружие и воевать. Против кого? Конечно, против единокровных братьев, против славян. Притих, сгорбясь и облокотясь на нары, громобой. Встревоженно задумался Бусыгин.
— Да-а, гадко и грязно против своих–то, если фашисты и насильно погонят, — после долгого молчания выдавил из себя громобой.
— Читал я где–то, целая армия у них, у югославов, — оживился Бусыгин. — Верховный штаб создан во главе с Тито. Товарищ Сталин послание посылал им, обещал помощь… И пусть попробуют фашисты нас погнать найдем пути перемахнуть к партизанам!
Не подтвердились догадки пленных. Утром стало известно, что Югославию проехали. Очевидно, гонят в другую страну, непонятно куда.
Отчаяние и безнадежность владели каждым в отдельности и всеми вместе. И эта безнадежность была не подвластна ни разуму, ни чувству. Может быть, потом, когда–то позже, придет избавление и кто–то из сидящих и лежащих пленных каким–то чудом спасется, вырвется из когтей смерти, но пока об этом не было и мысли, — мрачная темнота вагона еще сильнее давила на сознание каждого, и было тяжко дышать в этом закупоренном вагоне–каземате.
А эшелон все шел и шел…
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Длинные, пропитанные смолой столбы чугунно чернели. Тяжесть их была неимоверная; казалось, всем хором налечь — не оторвешь от земли. А надо, и как можно скорее, поднимать и переносить на своих плечах, потому что телеграфную линию Рим — Берлин строить было приказано срочно, и пленных немецкие и итальянские конвоиры, стоявшие с автоматами, понукали, покрикивая односложно: "Работайт!"
Утро только начинается, а солнце жжет немилосердно. От жары разламывается голова. "Только бы не упасть", — говорит про себя Бусыгин.
Он работает без гимнастерки, в одних брюках и стоптанных кирзовых сапогах. Пожалуй, лучше бы ходить сейчас в онучах — не трут ноги. В паре с ним работает тот здоровяк с металлом в голосе. Вот они поддевают канат под конец просмоленного столба, тащат волоком. Конечно, не вдвоем, а несколько пленных, взявшихся тоже тащить попарно.
Рабочий день только начался, а уже ломит кости, ноют плечи, и не все дотянут до вечера, кто–то и упадет, обессилев. А приказ немецкого коменданта — он и сейчас висит на щите с огромным орлом вверху — грозен: "Дезертиры, симулянты, все, кто не желает работать, подлежат расстрелу на месте".
— Давай вместе держаться. В случае чего… — человек с металлом в голосе недосказал, обводя доверчивыми глазами товарища.
И Бусыгин кивнул головою в знак согласия.
Телеграфные столбы подвозят на машине и сваливают в одну кучу. Отсюда надо по одному столбу на себе растаскивать на километр, а то и больше по гнездам. Тем, кто копает ямы для столбов, наверное, гораздо легче. Не то что вот им, Бусыгину, его напарнику с металлом в голосе, другим пленным, перетаскивающим столбы.
Неподалеку синеют горы. Они одеты шапками зеленых деревьев, знатоки уверяют, что это оливковые рощи. Но Бусыгину нет дела ни до этих рощ, ни до облаков, осевших в горах.