Чтение онлайн

— Это только так кажется.

— Вот я — лев. Я твердо решил удрать отсюда. И я удеру. Я не уйду от пресса, пока не заработаю эти триста двадцать пять тысяч. А потом прощай Бионна!

— Львенок ты мой…

— Ты смеешься надо мной?

— Неважно, ведь я тебя люблю.

— Почему ты смеешься надо мной?

— Львы не удирают.

— Просто ты не хотела бы, чтобы я уезжал из Бионны. Вот ты и говоришь, что львы не удирают. Все это потому, что ты любишь меня.

— Ты угадал, — сказала она.

— Серебряная Нога, налей нам еще по рюмке… До чего же ты красивая, Жюльетта!

И так они беседовали до поздней ночи, повторяя все те же вопросы и ответы, все те же восклицания то в одной последовательности, то в другой, но содержание не менялось. Только с каждой рюмкой они говорили все медленнее и медленнее.

Если бы кто-нибудь случайно зашел в бистро, он бы не подумал, что они пьяны. Бюзар сидел слишком прямо на своем стуле, как воспитанные в строгости юноши из старых аристократических семей; воспитание вошло у них в плоть и кровь, поэтому вид у них всегда такой непринужденный, но они умеют в нужную минуту выпрямиться и, как их учили, подобрать живот. Жюльетта редко пьянеет, она выдерживает любое количество спиртного, как горный поток вешние воды.

Неожиданно Бюзар уронил голову на скрещенные руки. Он уснул.

Было четыре часа утра. Серебряная Нога давным-давно опустил железные шторы.

— Бюзару нужно сменить брессанца в восемь часов, — заметил я.

— Ты уложишь его? — попросила Жюльетта Серебряную Ногу.

— Если хочет, может лечь на диванчик.

— А ты его разбудишь?

— Ему волей-неволей придется проснуться. В шесть придет уборщица и начнет уборку.

Мы вдвоем с Жюльеттой перенесли Бюзара на диванчик.

— Дай одеяло, — обратилась Жюльетта к Серебряной Ноге.

— Ты чего распоряжаешься?

— Живей!

Жюльетта укрыла Бюзара и заботливо подоткнула край одеяла. Поцеловала его в лоб.

— Я бы так тебя любила, — сказала она.

Она вышла, нагнувшись, чтобы пройти под приспущенной железной шторой, и вскоре до нас донеслось рычание ее мотороллера.

— Выпьем по последней, — предложил я Серебряной Ноге. — До чего же она хороша!

Пятого ноября в полдень фабрику «Пластоформа» закрыли на два дня, чтобы за это время оборудовать на прессах новую систему охлаждения.

Вместо воды, циркулирующей в стенках формы, теперь будут применять какой-то химический состав. Но прежде необходимо было модифицировать змеевики, чтобы кислота не могла разъесть металл. Время охлаждения пластмассы сократится на две трети.

Бюзар немедленно подсчитал, как отразится усовершенствование машины на его работе.

Теперь в его распоряжении будет всего десять секунд вместо тридцати на то, чтобы отсечь «морковку», разъединить сдвоенные кареты и сбросить их в ящик. Красный глазок загорится как раз в тот момент, когда он закончит эти три операции. Итак, рабочие лишились передышки.

Теперь Бюзар будет выпускать по одной карете-катафалку каждые двадцать секунд, по три в минуту, сто восемьдесят в час, две тысячи сто шестьдесят в день, следовательно, за те тринадцать дней, которые ему осталось провести у пресса, чтобы заработать свои триста двадцать пять тысяч франков, он отольет двадцать восемь тысяч восемьдесят катафалков вместо четырнадцати тысяч сорока. Но что это ему даст?

Каждый рабочий производил такие же вычисления. Люди, собираясь вместе, обсуждали нововведение. Несмотря на приказ прекратить работу, все разошлись только в час дня.

Во избежание недовольства дирекция одновременно объявила о прибавке зарплаты на десять франков в час.

Бюзар подсчитал, что он будет зарабатывать две тысячи четыреста сорок франков в сутки вместо двух тысяч сорока, значит, его пребывание на фабрике сократится на один день и три часа. Но так как двое суток вынужденного простоя оплачивались по старой расценке, без надбавки за ночную работу, то для него в конечном счете ничего не изменится. Он закончит свое подвижничество, как и предполагал, в воскресенье, 18 ноября, в двадцать часов, а брессанец в полночь.

Юноши вместе пошли обедать к родителям Бюзара.

— Лично я, — сказал отец Бюзара, — не знаю, что покупатели находят в каретах старика Мореля. Почему они их все заказывают и заказывают, не пойму.

— Будь то серна, эдельвейс или карета — все одна мура, — сказал Бернар.

— У меня каждый эдельвейс не похож на другой, — запротестовал отец.

— Нынешний покупатель ничего не смыслит в качестве, — заметила мать.

— И я делаю всего несколько сотен эдельвейсов в год, — продолжал отец.

— А мне все же интересно, почему старик Морель так упорно отливает кареты? — вмешалась Элен Бюзар. — Современный покупатель предпочитает автомобили.

— Я же тебе объяснил, он выпускает кареты потому, что американцы ему продали по дешевке форму для литья катафалков, — сказал Бернар.

— Это не довод… — возразила Элен. — Я веду дела нашей мастерской и изучила потребности покупателя. Я не берусь продать и три сотни карет в год.

— А катафалки? — спросил брессанец.

Элен пожала плечами.

— На катафалки во Франции нет спроса, — ответила она.

— Старик Морель сбывает свои катафалки неграм, — сказал Бернар Бюзар. Я узнал это от Поля Мореля.

— Негритята наверняка похожи на наших детей, — вставила Элен. — И я убеждена, что они тоже предпочитают автомобили.

— Все идет в Африку. Больше я ничего не знаю.

— Может быть, они принимают эти кареты за катафалки, — сказала мать. Этих людей тянет на все мрачное.

— В таком случае Морель должен был бы выпускать их черными, проговорила Элен.