Избранное
Шрифт:
– Да, я согласна!
Доктор поцеловал ей руку.
– Спасибо.
Ночью побывала в Гаспре, обняла родителей. С матерью поплакала. Отец, Иван Федорович, смотрел на дочь и никак не мог насмотреться. Мать, Юлия Иосифовна, спросила напрямик:
– Куда нее теперь, доченька?
– Вернусь через неделю, подумаем.
– Тебя схватят.
– Уйду в партизаны.
– Там голод, народ говорит.
– Как всем, так и мне.
Утром простилась и ушла в Ново-Алексеевку.
Дорога была неблизкой, но по ней шел человек, прошедший в десять раз больше, много повидавший и, что самое важное, знающий, что ему надо.
Дошла без приключений.
Двоюродный брат- доктора должен был работать сторожем питомника, так говорил Василий Алексеевич.
Туда она и пошла, присмотрелась, нашла пожилую женщину, обвязанную платками, спросила, где ей найти такого-то человека, она принесла ему доброе слово от брата.
Женщина шарахнулась в сторону, оглянулась вокруг, потом прошептала:
– Убили бедненького, вчера убили. Ты уходи, а то в беду прпадешь.
Будто перед пропастью оказалась. Что же дальше?
Ходила вокруг питомника, еще одного человека расспросила. Тот пристально посмотрел на нее, нахально улыбнулся:
– Шлепнули твоего молодчика.
Спохватилась: надо уходить!
Но нельзя было миновать ново-алексеевский базар. Ведь она шла менять вещи на зерно: так отвечала всем.
Вот и базар, шумный и бестолковый. Выменяла пальто на полмешка пшеницы, перекусила и стала собираться в обратную дорогу.
Только взвалила мешок на плечо, кто-то взял за рукав. Повернулась - Асанов! Форма на нем полицейская.
Асанов! Бывший председатель курортно-поселкового Совета. В этом Совете она была депутатом…
– Ну, здравствуй, здравствуй, мой депутат!
Похолодело сердце.
– Зачем зашла так далеко?
– На базар пришла.
– Издалека пришла!
– Асанов посерьезнел, подошел ближе.
– Зачем ходила в питомник, а?
Ответила совершенно спокойно:
– Шла мимо, на отдых напросилась.
– Спрашивать больше не буду. Все знаю! Твой человек расстрелян! Но тебя, Пригон, я спасу. И знаешь почему? Не за красивые твои глаза. Ты человек порядочный, придет ко мне беда, ты поможешь. Поможешь?
Людмила Ивановна растерянно смотрела на него.
Асанов заметил какого-то офицера, принял официальный вид,стал кричать:
– А ну уходи прочь, баба!
– И тихо шепнул: - Запомни, что сказал!
Ушла. Страха не было, но было что-то похуже - омерзение.
Ялта встретила более страшным: арестован и расстрелян доктор Василий Алексеевич Рыбак.
Вот когда стало по-настоящему одиноко.
Насонова успокаивала:
– Людочка, надо жить.
Затихла в доме родителей, никуда не выходила, ни с кем не встречалась.
Но о ней уже знали власти. Неожиданно вызвали на ялтинскую биржу.
Она пришла на биржу, увидела Петрунина. Тот только кивнул головой и сразу скрылся. Обида захлестнула Людмилу Ивановну. Вдруг она вспомнила рассказ о том, как встречали его, когда он приезжал в санаторий на консультацию, дарили ему букеты роз.
Зарегистрировали, отпустили, но строго предупредили: никуда не отлучаться!
Вечером в домик пришел знакомый человек, бывший шофер, санатория «Субхи» Нафе Усеинов. Она знала его чуть ли не с детства, знала его семью. Старший брат Нафе, Абдулла, - чекист, младшие братья, Ибрагим и Кязим, - комсомольцы, сражаются против фашистов.
Но мало ли что… Ведь и Асанов был коммунистом!
Однако Нафе почему-то верилось. Трудно сказать, как складывалась эта вера, может быть, помогло мнение отца… Они вместе работали: отец бухгалтером санатория, Нафе шофером.
Бухгалтеры - народ прозорливый.
– Садись, Нафе, гостем будешь, - сказал отец и сел рядом с шофером.
Нафе сразу начал с дела:
– Людмила Ивановна, тебе скрываться надо. Завтра будет облава.
– Но я на бирже зарегистрировалась.
– Это не спасет. Я шофер общины, мне доверяют они, всякие старосты. Я говорю, я знаю.
Поверила.
– Куда посоветуешь?
– Иди к Михайловой.
– К Елене Николаевне?!
– Ушам своим не поверила.
– Она ждет тебя.
– Она меня ждет? Пап, мам, она меня ждет!
Шла ночью, правда лунной, по глухой тропе. И то, что вели ее к очень уважаемому человеку, бывшему земскому врачу, бессменной руководительнице кореизской больницы, человеку, пользующемуся всеобщим уважением и почетом, - даже самые отпетые перед ней старались быть лучше, - буквально окрыляло Людмилу Ивановну.
Елена Николаевна, седая, семидесятипятилетняя, со спокойными глазами, встретила ее запросто.
– Здравствуй, Люда.
– Поздоровалась и вышла на время. Большая комната, старинная обстановка, часы с двумя бронзовыми ангелочками, книги, тисненные золотом, запах тмина и чебреца, травы на стенах. И покой. Удивительный покой. Никуда бы отсюда не ушла.
Но вошла хозяйка, окликнула:
– Пойдем, Люда!
Елена Николаевна вела по саду, потом по крутой тропе, освещенной луной. Пересекли овраг, из полутемноты выросло барачного типа здание инфекционного отделения.
– Хорошенько вытирай ноги, - по-домашнему сказала Михайлова.
Вошли в длинную комнату, скупо освещенную керосиновой лампой.
– Здравствуйте, товарищи!
«Товарищи»! Людмила Ивановна еле сдерживалась.
– Доброго здоровья, товарищ доктор!
Мужчины солдатского возраста лежали на кроватях. Чьи-то глаза в упор посмотрели на нее:
– Людмила Ивановна!
– Леонид Николаевич!
Доктор Добролюбов, ортопед детского туберкулезного санатория. В один день призывались на войну. Он майор медицинской службы, коммунист, хороший товарищ.