Избранное
Шрифт:
В то же время, при всем внутреннем родстве с традиционной русской лирической прозой, короткие рассказы Куранова отличает только ему присущая особенность мировосприятия и стиля. Душа писателя постоянно находится в счастливом состоянии первооткрытия, пишет ли Куранов обычный сельский пейзаж, деловой очерк, психологическую миниатюру, бытовую зарисовку. Писатель мастерски сплавляет в каждой своей книге произведения разных жанров, составляя из них как бы единый поэтический цикл. Куранова нельзя читать насквозь, как читают приключенческий роман. Его короткие рассказы, новеллы, лирические миниатюры о природе, о людских судьбах, о жизни человеческой души часто напоминают стихи, каждая строфа которых словно вытекает из предыдущего повествования. Чтобы почувствовать их глубину, музыку, их напевную прелесть, нужно отложить книгу и отдаться тому созвучию, которое с участившимся дыханием, с толчком сердца проснулось внезапно в вашей памяти.
Венцом лирической прозы Юрия Куранова явилась повесть «Озарение радугой» (1982). Это прикосновение к жгучей тайне творчества, гимн красоте искусства и нерукотворной красоте природы. И все это сливается в праздничный хорал, возносящий к небесам страстную, переливающуюся, выходящую из берегов, полноводную песнь о любви к родине и ее талантливым людям.
«Озарение радугой» — творчество о творчестве. Здесь прослежена жизнь художника от рождения до смерти. Повесть композиционно представляет цепь картин, увлекающую перспективу, вбирающую в себя не только одну творческую биографию, а именно жизнь Алексея Козлова, который скончался в 1977 году, но и другие судьбы. Алексей Козлов для Юрия Куранова — это пример творческого подвижничества, известный ему близко, доподлинно. Куранов обобщает, типизирует, открывает читателю смысл величайших созданий разных эпох и народов. Ассоциации и сопоставления Куранова смело соединяют, казалось бы, беспредельно удаленные роды и виды искусства, понятия и явления, взятые на самом широком историко-культурном фоне. В повести Куранов ничуть не изменяет своему стилю мышления, своей интонации, а изобразительное его мастерство достигает высшей степени свободы. Писатель находит те точные слова, которые становятся эквивалентом живописи, архитектуры и даже музыки.
В «Озарении радугой» явно ощутима перекличка с «Золотой розой» Константина Паустовского. Повесть проникнута тем же чувством ответственности истинного художника перед его согражданами, верой в могучий нравственный потенциал искусства.
«Созерцание красоты, — приводит Куранов созвучные ему слова японского писателя Кавабаты, — пробуждает сильнейшее чувство сострадания и любви к людям, и тогда слово «друг» звучит как слово «человек».
Начало социальной проблематики заложено уже в первой книге Ю. Куранова «Лето на Севере» и особенно в «Увалах Пыщуганья». Это тревожные очерки о положении молодых специалистов, врачей, учителей в деревне, о косных традициях и пережитках прошлого, о самоотверженной работе «районщиков» — партийных и хозяйственных руководителей. Все же воссозданный им мир повседневной жизни и труда его односельчан, который сделал бы честь любому пишущему о деревне, порой оставался вне поля зрения критиков, словно завороженных праздничным свечением его живописных пейзажей и лирических миниатюр.
Во всяком случае, когда в 1975 году в журнале «Октябрь», а затем в центральных газетах появились первые главы документального публицистического романа-исследования «Глубокое на Глубоком», мнения разделились. Одни приветствовали прямое обращение писателя к злободневной проблематике, к современной деревенской жизни Нечерноземья, к поискам активного героя. Другие сетовали, что переход к новым жанрам приводит писателя к некоторому снижению качества его работы. Третьи категорически утверждали, что «деловая проза», равно как и бытовые зарисовки, не в его возможностях.
Между тем писатель в новом произведении, оставаясь верным своему принципу сопряжения лирического и делового стиля в рамках единого повествования, жестко подчинил все свое мастерство практической борьбе за переустройство деревни, которое стало насущнейшим делом всего нашего общества.
«Здесь, среди гармонии природы, в краю, где существуют прочные традиции, на древней русской земле, пожалуй, объемнее и четче видны все те процессы, которые протекают сейчас в Нечерноземье. Когда я написал свои первые новеллы о Глубоком, — вспоминает Куранов, — мною руководило стремление защитить совхоз от разорения — тогдашний директор его просто-напросто пропивал со своими дружками. И до того мне было обидно и за здешних людей, и за красоту эту, что я не мог не писать».
Решив поселиться в Глубоком лишь на некоторое время, он задержался здесь на долгие годы и так сросся с жизнью села, так кровно проникся его интересами, что отказался от осуществления лихорадивших его замыслов исторических романов — о юности Пушкина и о героях 1812 года и чрезвычайно острого в концептуальном плане полотне времен Лжедмитрия и Марины Мнишек. Потому что, оказавшись в эпицентре сельских событий, в глубинном совхозе, он почувствовал неоценимую возможность не только быть наблюдателем и летописцем происходящих исторических перемен, но и участвовать в них самым непосредственным образом.
«Я считаю, — говорил Куранов, когда мы беседовали с ним во Пскове, — что писатель должен сделать в жизни хотя бы одно конкретное, не «литературное» доброе дело. Помочь людям построить дом, провести дорогу, не дать разориться деревне, спасти какое-нибудь произведение искусства. Не случайно Чехов говорил, что каждый человек должен в жизни своей посадить дерево».
В романе «Глубокое на Глубоком» писатель стремился в каждом конкретном явлении, волновавшем его земляков, высвечивать универсальный, существенный для всего общества смысл и деликатно, но бескомпромиссно и прямо говорить правду о происходящем. Не только указывая на недостатки, но стараясь отыскать — вместе со всем сельским миром — пути к их преодолению. Куранов имел на это право в силу своего большого опыта и незаемного знания деревенской жизни, которое масштабно обогащалось его активным участием в работе литературного поста журнала «Октябрь» — «В Российском Нечерноземье».
Эта позиция, требовавшая немалого гражданского мужества, была достойно оценена на Всесоюзной творческой конференции «Земля — Хлеб — Литература» в Алма-Ате, посвященной 25-летию Целины, где собрались хлеборобы, писатели, партийные и государственные деятели.
«Явь повернулась к Куранову будничной, рабочей своей стороной — люди пошли к нему с многообразными вопросами и просьбами, — дело есть дело, — сказал тогда Георгий Макеевич Марков. — Он пишет, не утрачивая лирического своего подхода к действительности. В итоге родилось произведение — «Глубокое на Глубоком», — книга эта пронизана сегодняшней тональностью. Но для Куранова это не просто литературный труд, ибо он знает, какие жгучие вопросы ставит перед его земляками действительность. И вот прозаик едет к министру сельского хозяйства хлопотать за свой совхоз, вот он появляется в обкоме партии, в райкоме партии, договаривается, спорит, волнуется… Советская критика всегда боролась за такой тип писателя, книги которого напитаны соками жизни, чья партийность и народность сказываются в художественной плоти его творений».
«Глубокое на Глубоком» — этапное, новаторское произведение. Это собственная страна Юрия Куранова, открытая им для себя и для нас и заново открывающая одного из оригинальных мастеров современной прозы.
В эти же годы напряженной публицистической деятельности рождался художественный роман «Заозерные звоны». Лирический и остросюжетный роман. Герой его — председатель колхоза Евгений Петрович Кадымов — понял, что для воскрешения Нечерноземья нужен нравственный подвиг, строительство не только экономическое, но прежде всего духовное строительство нового человека, новых отношений на селе. И что начинать это строительство нужно с самого себя и бескомпромиссно спрашивать с себя за каждое отклонение от принципов, которые ты как руководитель проповедуешь. Таких людей Куранов встречал на целине, и ему захотелось без всякой идеализации создать образ руководителя нового типа, положительного героя в полном смысле этого слова.
Енька Кадымов — деревенский мальчик с берегов Иртыша, о котором Ю. Куранов писал в повести «Облачный ветер», — приходит на страницы нового романа, в отстающий колхоз по велению сердца. Он из тех, кого люди называют праведниками, и потому ему трудно. Ему важно выстоять. Его антиподу Макадямову нужно любым способом выбить Кадымова не только из председательского кресла, но и вообще из деревни. На повышение, на понижение — куда угодно. И Кадымов, сам, может быть, того не подозревая, сам не думая, что это его главная задача, выстоял. Сохранил радостное восприятие жизни. На людей не озлился. Стал мудрее.